Но ведь это неправда. Мы не действовали как представители антиправительственного движения. Мы убили этого парня, просто потому что нам захотелось возмездия, потому что он на наших глазах нагло зарезал другого парня и сломал его меч. Око за око, жизнь за жизнь. Взявший меч от меча и погибнет. Ну тут коса была, не суть.
И это даже под самооборону не подтянешь: на нас-то ряженый не нападал.
У меня было чувство, что рваное кружево моих самооправданий окончательно истлело и расползается, а под ним скалится страшная правда: никакая я не гуманистка, а такое же жестокое животное, как и любой хомо сапиенс…
Ну а чем я лучше-то других сапиенсов, вот объективно? Ничем. Тогда с какой стати я сужу себя строже, чем других? Это какой-то догвиллизм, проявление гордыни! Представим, что на моём месте оказался кто-то другой: разве я осудила бы его?
Нет. Ряженого точно надо было остановить, а ужас местных служил ему лучшей бронёй. Нам ещё повезло, что мы взяли себя в руки, вряд ли кто другой с ним вообще справился бы. Да и нам-то откровенно подфартило, что не случилось настоящего сражения: он махнул бы косой, и от нас мокрого места бы не осталось.
Значит, ничего страшного мы не сделали. Ну убили и убили, на то были веские причины.
Вот так и работает окно Овертона. А чьё убийство и какими красивыми словами я оправдаю завтра? Из-за таких, как я, войны и не прекращаются!
Ну а что делать-то, пойти покаяться, что ли, исповедаться кому-нибудь? Лучше сразу магистру!
Я перебирала литературные аналогии, которые могли бы мне помочь, однако ничего хорошего не выходило. В сознании застряла Дуня, которая не стала стрелять в Свидригайлова. «Так, — прошипела я наконец, потеряв терпение, — я-то не Дуня! Я не обязана вести себя так же, как чьи-то персонажи, будь они даже персонажами Достоевского! Если разобраться, на месте Дуни я бы выстрелила, не раздумывая! И мы не старуху-ростовщицу убили и не для того, чтобы себя испробовать! И не из сознания собственной исключительности! Да, если верить Достоевскому, то любой, кто убивает, болен душевно; Фёдор Михайлович, я вас очень уважаю, но ведь необязательно же вы были правы! Что скажете — мой дядя болен душевно? — я вспомнила, что болен, причём настолько, что даже лечится, и злобно отбросила этот пример. — Всё равно вы не всегда правы. Или скажете, у Сони не было другого выхода? Был, чёрт меня побери! Был! Всегда есть другой выход! Личное страдание на пьедестал возвели! Всему страданию человеческому кланяются! Да что хорошего получается из жертвы ради ближнего — ни черта! Денег у Мармеладовых как не было, так и нет! Что, забогатели они с профессии Сони? Нет — сам Раскольников говорит: понапрасну умертвила и предала себя. Чем тут восхищаться-то? Отсутствием хватки у людей? Он же сам денег им пожертвовал, и они на них поминки устроили! Не детишек приодели, не питание улучшили, не туберкулёз вылечить попытались — поминки устроили! И поделом Катерине Ивановне: пусть мёртвые хоронят мёртвых! Пусть мёртвые хоронят мёртвых! — Я несколько раз повторила про себя эту фразу, но она не сработала. — А я люблю жизнь, какое мне дело до мёртвых? Матерь божья, да почему ж такая реакция? Почему я не могу смириться с убийством? Почему? что это? что? ведь это же было рационально! Ведь он же сам — убийца?»
— Господи, — заскулила я звенящим голосом, не выдержав, — да чем же мне оправдаться перед собой? Боец!..
Страшила вздрогнул и пошевелился.
— Дина?
— Дина… — с горечью согласилась я, пытаясь не разрыдаться. — Сокол мой, прошу тебя, помоги мне. Я не могу больше, честное слово… как заноза в душе. Сделай хоть что-нибудь.
Меня даже не смутила странность моей формулировки — как будто Страшила мог неким чудо-скальпелем вырезать саднящий кусок души и обеспечить мне вечный покой.
Страшила приподнялся и вытащил меня из держателя.
— Успокойся, Дина, — сказал он тихо, прижав меня к себе. — Такое у многих бывает. Это — ничего страшного…
— У тебя вот почему-то нет такой реакции…
— Я и похуже вещи видел, — отозвался Страшила со вздохом. — Просто перетерпи, скоро станет легче. Должно стать.
— А если не станет?
— Дина, мы ведь все неизбежно погибнем, — грустно сказал Страшила. — Все без исключения, рано или поздно. И даже не особенно важно, в семнадцать лет или в тридцать: что решат эти несколько вёсен? Так какой смысл бояться неминуемого? Да, нужно биться до последнего и как можно дольше сопротивляться смерти: я как раз поступил неправильно, когда не стал сражаться. Но не стоит придавать жизни какую-то особенную ценность.