— Да по твоей логике, можно и детей убивать: всё равно они когда-то умрут, — проворчала я.
— Нет же, — терпеливо объяснил Страшила. — Детей убивать нельзя, потому что ты тем самым лишаешь их возможности стать взрослыми и совершить тот выбор между добром и злом, ради которого мы все живём. — Я расширила своё представление о местной системе религиозных представлений и моральных ценностей. — А вот совершеннолетнего убить можно, если это меньшее зло, чем оставить его жить. То, что убивать плохо, не означает, что убивать нельзя.
— Да не может смерть быть меньшим злом, чем оставить человека жить, если он не безнадёжный инвалид! — не выдержала я.
— Ты, Дина, не спорь, а слушай, — сказал Страшила. — Ты попросила помочь, и я тебе помогаю. А ты не меня слушаешь, а только возражаешь.
— Если я не возражу тебе, то буду спорить уже сама с собой, когда ты уснёшь, — проворчала я. — Чего себе не желаешь, того другому не делай: а я не хотела бы, чтобы меня убили, потому что это то необратимое, что точно нельзя исправить. Поэтому-то мне не нравится, что мы сотворили кое-что необратимое в отношении того мужика. Он ведь тоже, наверное, любил жизнь и получал от неё удовольствие. А мы у него отняли возможность это делать.
Взгляд у Страшилы сделался каким-то странным, я разглядела это даже в полутьме.
— Та-ак, — сказал он протяжно. — Я-то думал, тебя мучает то, что на наших глазах убили воина-монаха и меч его переломили… А ты опять за своё, оказывается? Сколько можно-то?
— Боец, — взмолилась я, — ну не можешь же ты всерьёз считать, что нам встретилась натуральная воплощённая смерть! Нет её в природе, не бродит она по улицам, это актёр был, просто талантливый!
— Ладно, — отозвался Страшила с тяжёлым вздохом. — Допустим, это был актёр. И дальше что? Почему я должен признавать право любить жизнь за подонком, соглашающимся одеться в женское платье и закрыть лицо мешком, чтобы убивать безоружных и отнимать у них возможность любить жизнь?
— Я не знаю, — ответила я шёпотом. — Откуда я знаю?
— А раз не знаешь, — жёстко сказал мой боец, — то просто заставь себя думать определённым образом. Да, я убил…
— Мы убили.
— Кажется, я понял! — неожиданно засмеялся Страшила. — Нет, Дина, убил я! Ты ведь ничего не могла бы сделать. Это был исключительно мой выбор, и я в нём не раскаиваюсь и не собираюсь ни в чём себя винить. А ты сейчас зачем-то пытаешься делить со мной ответственность — не нужно: я её не боюсь, а вот ты её не выдерживаешь.
— Да ты, считай, просто мой приказ исполнял, — проворчала я. — Команда-то была от меня… сама инициатива.
— Дина, мне твои приказы — плюнуть и растереть, — грубо сказал Страшила. — Ты ещё дышать мне прикажи. Ну ответь, в чём ты себя винишь? Убивает воин, а не меч.
Вообще я могла бы напомнить моему бойцу, что сам-то он сначала даже и гнаться за смертью не хотел, радуясь тому, что она прошла мимо. Но я понимала, как глубоко его заденет апелляция к подобному аргументу.
— Это правильно, если меч не обладает субъектностью, — сказала я вместо этого. — А я ею обладаю. И даже если мы посмотрим лингвистику, человек умирает не только от руки воина, но и от его меча. И к тому же, когда ты готовился нанести удар, я мысленно тебя поддерживала и, не знаю уж, поймёшь ты меня или нет, старалась сделать режущую кромку острее. Это что-то вроде визуализации.
— Да? — негромко произнёс Страшила, по-прежнему прижимая меня к груди, и я услышала, что сердце у него забилось быстрее.
— Именно так, — угрюмо подтвердила я. — И поэтому-то точно есть моя ответственность за смерть этого ряженого. Если бы я не хотела его гибели, я бы мысленно постаралась как-то… скруглить лезвие.
Страшила медленно отвёл меня от себя и внимательно уставился на открытый участок рикассо, словно надеясь увидеть в стали секрет нахождения квадратуры круга. И в глазах у него появилось какое-то новое выражение: как будто я перешла на более высокий уровень в его восприятии из-за того, что поддерживала его готовность отнимать чужие жизни, пусть потом меня и ломало от этого.