— Ведь никто здесь не стал бы терзаться твоими дилеммами, — мягко сказал Страшила. — Я не терзаюсь, и он бы не стал. Или я должен был позволить ему уйти после того, что он сделал? Всё, Дина, завязывай. Мы поступили верно. Я поступил верно. И ты поступила верно, — он снова прижал меня к себе. — И в следующий раз я поступлю так же, и это будет правильно.
— Убийство — это в любом случае неправильно, — проскулила я в отчаянии.
— Хорошо. Он сам совершил неправильный поступок. Очень неправильный — с моей точки зрения. Я — слышишь, я лично — его за это убил и совершил неправильный поступок. С твоей точки зрения. Отвечай — что мне теперь, триста отжиманий сделать? Пойти каяться в зал идентификации погибших? Ну, говори!
— Не знаю, — звякнула я едва слышно. — Мне кажется, ты себя не должен винить. По вашим меркам ты поступил правильно. А я по нашим поступила неправильно. В этом и разница.
Страшила задумался.
— Давай так, — сказал он наконец. — Ты по своим меркам поступала в своём мире. А в нашем поступай по нашим. Я не думаю, что мы сильно хуже вас, Дина.
— Я и не говорю, что вы хуже, — мрачно отозвалась я. — Но надеюсь, что никогда не смогу принять ваши мерки. По ним и сжигать на кострах вон нормально. И ряженых бритоголовых отправлять для тайных убийств.
— Дина, — застонал Страшила, — ну что ты ерундой занимаешься? Ладно б мы и впрямь убили воина-монаха высшей степени… Но это-то была смерть, и я, когда убивал её, знал это! И ты знала!
— Давай допустим, что это был воин-монах, — настаивала я. — Ну хоть в теории. Что бы ты тогда сказал?
— Воина-монаха, — с ударением сказал Страшила, — мы бы с тобой сразу отличили по внешнему виду. А если он пытается изменить облик, чтобы скрыть свою принадлежность к ордену, то вообще становится вне закона. И такого отступника любой честный воин вправе убить, как собаку.
— «Как собаку», — мрачно повторила я. — Шестую заповедь вы, я так понимаю, похерили.
— Да плевали все на эти заповеди, — Страшила начинал злиться, — их у нас в ордене разве что психи идейные соблюдают. Это вот населенцев могут казнить с формулировкой «За нарушение такой-то заповеди». А нам-то что? Некоторые выступают за то, чтобы мы тоже соблюдали заповеди, чтобы воин-монах имел право убивать только в специально оговорённых случаях, по приговору трибунала и по прямому приказу вышестоящего. Но тогда придётся разрабатывать особые правила для поведения в бою, на границе, а никому это ваше jus in bello не нужно.
— Так что живёте по уставу, как гренадер у Толстого, — поддержала я ехидно. — Граф Толстой как-то спросил гренадера: ты, мол, Евангелие читал? что ж тогда так себя ведёшь, обижаешь слабых? А он отвечает: а ты вот воинский устав читал?.. нет — ну так и не говори. Видишь, человек сам для себя устанавливает некие рамки, руководствуясь моральными убеждениями. И я свои рамки всегда считала нормальными, а теперь вот оказалось, что в них укладывается убийство себе подобного. И это меня беспокоит. Социум-то погибнет, если все будут действовать, как мы!
— Во-первых, Дина, в убийстве нет ничего особенного. И у вас, когда надо, его тоже спокойно вдвигают в рамки допустимого: ты сама рассказывала про ваши войны…
— Верно, на войне никто не будет судить лётчика за тех, кого он сбил в воздушном бою, — согласилась я. — Ну, если только сторона этого лётчика не проиграет. Но такая логика неправильна. Именно из-за неё войны-то на Земле и не прекращаются!
— А во-вторых, — железным голосом продолжал Страшила, — это не было убийство себе подобного, и я решительно не понимаю, как ты можешь этого не видеть. Скажу больше: мне кажется, что ты изначально видела всё верно, а потом на тебя почему-то нашло помутнение. Затмение, если хочешь. Ты прицепилась к идее, что это агент нашего ордена, уверовала в неё и стала развивать теорию, от которой сейчас сама же и мучаешься.
Я задумалась.
— Ты правда так считаешь? — спросила я наконец с подозрением.
— Клянусь своей воинской честью.
— Это добросовестное заблуждение, — констатировала я, подумав. — Кто-то из нас ошибается в трактовке происходящего. Но как узнать истину — понятия не имею. Не идти же сейчас снова в поселение, чтобы произвести осмотр трупа и чтоб нас застали возле него как раз во время ревизии.