— Ты мне просто поверь на слово, — посоветовал Страшила. — Я-то уж наверное лучше знаю, как всё устроено в моём родном мире. Но если ты планируешь будить меня по ночам, плача об убитой смерти, можем и пойти.
— Мы можем провести эксперимент, — предложила я. — Допустим, мы реально убили смерть: что это значит в вашем понимании? Что люди не будут умирать, что убитые начнут бродить как зомби? Вот давай, скажем, убьём мышку и посмотрим, что будет.
— Да ты что думаешь, эта смерть, которую мы встретили, одна такая? — глухо рассмеялся Страшила. — Их тысячи. Но они не всегда принимают облик, для этого должны совпасть какие-то условия.
Меня продрал по клинку мороз от его слов. Тысячи таких вот тварей… Мне мигом вспомнилась картина «Триумф смерти» Питера Брейгеля Старшего, где сотни скелетов устроили королевскую охоту, развлекаясь со своими жертвами, травя, загоняя в ловушки…
— Ты готова убить мышь, чтобы узнать истину, — сказал Страшила, с любопытством глядя на меня. — По-моему, ты взрослеешь, Дина.
— С меня просто слетел лоск цивилизации, — проворчала я. — Может, если бы меня дней семь не кормили, я бы эту мышку съела сырой. И задумываться, как я выгляжу со стороны, стала бы, только когда утолила голод. Или вообще не стала бы. Я же тоже в первую очередь хищник, а не человек разумный. Хотя возможно, — прибавила я мрачно, — человек потому и жесток, что разумен. Намеренно я бы и лягушке не смогла сделать больно; но вот если для знания, чтоб спасти потом кого-то на основе полученного опыта, так, может быть, резала б лягушек, как Базаров. — Менгеле тоже рассуждал похожим образом. — А вот Мохандас Ганди не стал бы убивать ни мышонка, ни лягушку, ни неведому зверушку. Для него и голодать было — раз плюнуть. И мауны он себе еженедельно устраивал — дни молчания. Ты можешь представить, чтобы я да молчала целый день?
— Дина, да что плохого в том, чтобы говорить? На то и дан голос.
— Погоди, я сейчас про убийство животных как следствие невоздержанности. А Будда вот в одном из своих ранних воплощений добровольно принёс себя в жертву голодной тигрице с детёнышами. Потому что не хотел, чтобы она портила себе карму поеданием собственных детей. Думаешь, я бы на такое решилась? Чёрта с два!
— Да что это за чушь вообще, добровольно приносить себя в жертву зверям? — возмутился Страшила. — У нас один в кабаках проповедовал такое, когда напивался, а потом шёл и грабил прохожих. Дина, хватит: тебя не туда заносит, дух святой мне свидетель.
Он положил меня на матрац и встал, чтобы выпить воды.
— Моль небесная, — проговорил вдруг мой боец сквозь зубы, пристально глядя в окно.
— Что такое?
Страшила пронзительно глянул на меня и поднёс к открытой створке.
Над поселением витал дым, но я смогла разглядеть, как несколько воинов вдалеке волокли по заснеженной брусчатке двое носилок; это напомнило мне муравьёв, которые несут травинки в муравейник. Я даже отсюда различила уложенные на носилки серо-розовую гору тряпья и чёрную фигуру убитого воина-монаха. Замыкал шествие воин, тащивший на надплечье чудовищную косу смерти. Все они направлялись к центральному зданию.
По бокам процессии, как свободные электроны, метались бритоголовые. Судя по всему, они осматривали брусчатку и снег вокруг.
— А может, ты всё-таки права? — неожиданно сказал Страшила. — Может, это действительно ряженый воин, а я пытаюсь обелить орден?.. Да нет, Дина, такое просто невозможно, я отказываюсь в это верить!
— Но ты не говори никому о том, что это мы сделали. Будут спрашивать — всё отрицай.
— Ясное дело, не скажу, — проворчал мой боец. — Если о тебе узнают, всей моей спокойной жизни конец.
Хороша же спокойная жизнь в его понимании. А как скоро нормой в ней станут убийства антитеистов и еретиков? Неужели я смогу обосновать для себя необходимость и их гибели? Если, скажем, они сами зарежут при мне воина-монаха, того же Чупакабру: не крикну ли я снова Страшиле «Убей!», раскручивая дальше маятник насилия, прежде чем смогу задуматься и осмыслить, что происходит?
Пауза. Нужно просто научиться брать паузу, чтоб подумать хотя бы немного. Иначе моя импульсивность погубит не только меня.
— Если тебе так будет легче, то поплачь, что ли, — предложил Страшила, глянув на меня с какой-то растерянностью.
— А вот не могу, — отказалась я грустно. — Почему-то не могу. И если бы я верила в бога, то тоже было бы точно легче. Но я не готова в него поверить, просто чтобы избавить себя от душевной боли.