— Да бог-то тут при чём?.. — устало выдохнул Страшила, закрыв глаза. — Бог убийство не запрещает. Он лично нам даёт санкцию на то, чтобы убивать… Сама ведь помнишь то же «ворожеи не оставляй в живых», вчера цитировала. Успокойся, Дина. Ну что мне сделать, чтобы ты успокоилась?
Я задумалась. Сначала я чуть было не попросила Страшилу никого больше не убивать, но потом указала себе, что в переводе на человеческий язык это будет просьба умереть без сопротивления, когда его пошлют воевать.
— Брось орден, — сказала я. — И начни нормальную жизнь.
У Страшилы мигом закаменели скулы. Точнее, скула — из-за пареза.
— Орден я никогда не покину, — отказался он. — Нет, Дина, даже не проси.
— Ну вот видишь, ты не можешь исполнить то единственное, чего я от тебя хочу. Тогда просто ложись спать.
Страшила нахмурился.
— Дина, ты не можешь требовать от меня, чтобы я изменил своему долгу, — произнёс он с тревогой. — Ты же меч, ты гарант моей клятвы! А ты говоришь, что она ничего не значит.
— Ничего она не значит, — подтвердила я. — И однажды я до тебя это всё-таки донесу. Ладно, боец, спи. И так, видишь, разбудила, отвлекаю от объятий Морфея.
Страшила тяжело вздохнул, улёгся и положил меня слева от себя.
— В час разбуди, Дина. Или можешь в десять, если будет очень трудно. — Он с силой помассировал виски. — Ты не бойся, убить — это нормально. И ещё раз, помни, что это я убиваю, а не ты, тебе так станет легче. При чём тут твоя кромка и то, что ты себе представляешь? Это же я веду тебя, а не наоборот.
— Не обольщайся: ты ведёшь меня, только потому что я позволяю себя вести, — проворчала я. — И, повторюсь, мои фокусы с кромкой подтверждают, что здесь тоже моя прямая ответственность.
— Да ты же этой ответственности не выдерживаешь! — возмутился Страшила. — Зачем она тебе вообще нужна? Рассказывай мне о вашем мире, а убиваю — я, а не ты. Мне ведь это несложно.
Меня внутренне передёрнуло от его последней реплики.
— Выдерживаю я эту ответственность, — мрачно отозвалась я. — Давай побьёмся о велик заклад, что я выдержу.
— Ой, Дина, ну что ты за человек такой? — с досадой проворчал Страшила. — Ты, как в той вашей задачке, творишь камень, который не можешь поднять.
— Ещё как могу я его поднять. Взявший косу от меча да погибнет. А это вообще была смерть, туда ей и дорога. Вот и вся дилемма.
— Что ж тебе неймётся, — пробормотал мой боец. — Но я рад, что ты разобралась.
На самом деле я, конечно, не разобралась. Но с мудрствованием пора было завязывать, и я принялась медленно и вдумчиво декламировать про себя лермонтовскую «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова».
Потом-то я спохватилась, что придётся зачитывать и самый финал, то, что происходит после беседы Степана Парамоновича с православным царём. Как бы медленно я ни читала, не могла ведь я растянуть небольшую поэму на несколько часов, при том, что в часе было сто минут, и сто секунд в каждой из них. Да только не бросать же было: из песни слово выкинешь — так песня вся рассыплется; пришлось читать до конца.
Потом я мрачно и нарочито скудоумно размышляла над сюжетом, духом и лексическими средствами выразительности «Песни». Я понимала, конечно, что это время такое было. Но дикое время же! И, ёлки-мигалки, раз уж Алёна Дмитриевна говорит, что не боится людской молвы, то надо было плюнуть на скорбных разумом соседушек и прочих странных товарищей. Пришла бы и царю разъяснила: так и так, распустили вы вашу шайку, Иван Васильевич. Бога, царя небесного не боитесь, а ещё православным себя называете. Вот когда начинают считать, что ответственность — слишком тяжёлый груз для женщины, тогда честные люди и начинают жертвовать жизнью ради доброго имени жены. А если бы неумные соседи стали их осуждать и чесать слишком длинными языками, так взяли бы да уехали на Урал — или вообще в Сибирь!
Немного попроявляв свою «современность» и способность к ограниченному восприятию, я скрепя сердце признала, что персонажи, наверное, не могли поступить иначе, и мрачно принялась рассуждать в отвлечённом смысле о соответствии тяжести возмездия проступку. Меня страшно бесила собственная непутёвость. Надо уж выбрать что-то одно: либо талион, то бишь «око за око», либо чисто драконтовское «смерть за око», либо «прощение за око». А я выбрать не могу, но куда-то лезу.