— Чистую речь — нет, — солгал мой боец без запинки.
Эти чудики в полумасках внимательно смотрели на него. Только крайний справа по-прежнему быстро строчил на листе — явно стенографировал происходящее. Мне было очень страшно. Мне представилось, что Страшила ступает по тонкому льду, где любой шаг может оказаться гибельным, и я наградила своё неуёмное воображение цветистым проклятием.
— А какую слышал? — уточнил крайний слева тихим голосом.
— Мне кажется, она внушает мне определённые мысли. Это больше личное.
— Итак, она с тобой никогда не говорила, — подытожил курносый. — Ты в этом уверен? Ты сейчас отвечаешь под протокол.
— Уверен, — ответил Страшила без колебаний. — Но я уверен и в том, что она живая.
— А почему ты в этом так убеждён?
— Все мечи живые, — с глубокой верой объявил мой боец.
Курносый побарабанил пальцами по столу.
— Согласно свидетельствам различных авторов, известным с глубокой древности, — сказал он таким тоном, точно зачитывал «Дано» в задаче про какие-нибудь бассейны, которые заполняются водой через трубы за время t, — мечи по милости святого духа действительно способны петь и говорить. На деле не все они пользуются этой способностью, — дипломатично прибавил он, — но если у тебя, святой брат Страшила, именно такой меч, то нам важно узнать об этом сейчас. Итак, случалось ли нечто такое, что заставило тебя однозначно убедиться в том, что она — живая?
Страшила помолчал.
— Нет, — сказал он наконец, выражая голосом сожаление по этому поводу.
— Нет, — повторил курносый. — Ты чему-нибудь её учил?
— Я с ней говорю, может, она и понимает что-то, — сказал Страшила простодушно. — Про фехтование рассказывал. Устав наш излагал.
Члены трибунала переглянулись.
— Устав? — неожиданно заинтересовался Катаракта. — А ты сам-то его знаешь?
— Конечно, — удивился Страшила.
— Воспроизведи мне первое правило, — печально сказал магистр, глядя в сторону.
Страшила немного помешкал и выдал тарабарскую фразу, которую я не поняла. Вот же скрытная сволочь, наверняка специально перешёл на латинский язык!
— У тебя меч латыни, что ли, не понимает? — спросил тихоголосый, и меня чуть не затрясло от его проницательности.
— Так откуда же мне знать, — солгал Страшила. — Но я с ней по-всякому пробую говорить. И про первое и основное правило меча — молчать при посторонних — рассказывал…
— Изучи тогда устав на досуге, — сказал Катаракта со вздохом и отвернулся.
Я немного растерялась. Если магистр рекомендует изучить устав, значит, мой боец ошибся? Но ведь Страшила говорил, что устав они учили… Да и если он реально ошибся — чего тогда ему сразу не вкатали пару нарядов за такой беспредел или что тут полагается?
Или он ошибся в чём-то другом? Например, если у них тут, как у нас в армии, на вопрос положено отвечать не просто «Нет», а «Никак нет»?
— Будит ли она тебя по утрам? — уточнил тем временем курносый.
— К сожалению, нет.
— Слышал ли ты когда-нибудь, как она поёт, именно чистой речью, не звоном?
— Разве что в утро, когда нашёл её, если это пела она.
«Чёрт, — подумала я озабоченно, — они фактически повторяют вопросы, немного изменяя их. Это плохо. Можно запутаться в собственной лжи».
— Случалось ли такое, что на лезвии выступала жидкость, похожая на слёзы? — спросил тихоголосый слева.
Если бы у меня были волосы, они бы встали дыбом.
— Нет, — ответил Страшила с таким естественным удивлением, что я сама ему чуть не поверила. — Это ведь сталь, откуда в ней взяться жидкости? Хотя постойте, — прибавил он по-швейковски простодушно, — я припоминаю, как Цифра рассказывал мне, что такое случалось в древности. Я с радостью изложу его легенды священному трибуналу, если это может оказаться полезным…
Катаракта поднял руку, и мой боец покорно умолк.
«Господи, да ведь он же просто над ними издевается, — подумала я с внутренним содроганием. — Мне б такое самообладание…»
— Предположим, что в мече всё-таки заключена живая душа и ты это точно знаешь, но намеренно скрываешь от трибунала, — сказал магистр. — Ты ведь понимаешь, какое это тяжкое преступление?