— Я готов на мече своём поклясться, что никого в монастырь не приводил, — твёрдо произнёс мой боец.
— Хорошо, — одобрительно сказал курносый. — А что насчёт лжи священному трибуналу? Можешь ли ты поклясться, что Дина с тобой не говорила?
— Не могу, — отказался Страшила. — Потому что не исключаю, что слышал её голос. Я верю, что это она пела в то утро, когда я её нашёл. И убеждён, что она действительно способна говорить. Возможно, она пытается поговорить со мной ночью, а когда я просыпаюсь, умолкает из скромности. Поэтому здесь я соответствующей клятвы дать не готов.
Все четверо за столом переглянулись с улыбками, как бы восхищаясь тем, как вывернулся мой боец. А может, они улыбались его наивной вере в одушевлённость железной болванки. Как по мне, в такой улыбке могла бы расплыться Эльза Кох, завидевшая татуированного заключённого.
— А ты вообще крепко спишь, святой брат Страшила? — с насмешкой спросил тихоголосый. — Как так вышло, что посторонние в коридоре монастыря слышат, что твой меч плачет и жаждет покаяния, а ты об этом ни сном ни духом?
«Делать мне больше нечего, как плакать и каяться из-за такой ерунды! — взъярилась я. — Туда и дорога вашему переодетому подельнику с косой!»
— Это-то и странно, поэтому я и уверен, что произошла ошибка, — настаивал мой боец. — Такого не может быть. Если бы Дина действительно разговаривала, я бы был в курсе. Ночью я тоже ничего не слышал. Я думаю, что очевидцу… показалось.
— Показалось?
— Так точно, — подтвердил Страшила. — Я говорю правду. Мне ни о чём таком… неизвестно. А ведь случись что — я бы знал первый.
Тихоголосый и курносый синхронно переглянулись. Пожилой воин-монах между ними неотрывно смотрел на нас пронзительным взглядом. Крайний справа лихорадочно строчил, не поднимая головы.
Страшила повёл шеей, словно бы она затекла у него, и бросил незаметный взгляд назад, где у двери стояли бритоголовые. Он был очень бледен, но держался спокойно; челюсти у него были упрямо сжаты.
— Послушай, — участливо сказал курносый, — ведь ты, скрывая это, своему же мечу оказываешь дурную услугу. Если она правда живая, мы обязаны знать. И если случилось нечто необычное — тоже.
— Я и сам хотел бы знать, что она живая, а не просто надеяться на это, — смиренно сказал Страшила. — Но увы… вероятнее всего, дело лишь в том, что кое-кому от вина и невоздержания мерещатся женские голоса за каждой дверью.
— Ты сейчас о ком-то конкретном? — спросил тихоголосый.
— Имён я называть не буду, — твёрдо отказался мой боец и вдруг усмехнулся: — Хотя вы-то и так видите, кто подписывал… свидетельство.
Меня уже коробило от этого слова; сама бы я в жизни не подобрала такой контекстуальный синоним к слову «донос».
Но вообще-то доносы просто так в рассмотрение не попадают: они могут спокойно лежать неделями, ожидая своего часа, и скорее становятся поводом, когда со всем, вплоть до меры наказания, уже определились. Значит, нас на самом деле приволокли сюда именно из-за того, о чём я думаю…
Не исключено, кстати, что у них вообще нет никакого свидетельства о моём голосе, что это ложь. Просто кто-то и вправду видел убийство того ряженого, вот нас и пытаются развести на откровенность. «Господи, да зачем мы вообще его убили! — подумала я в отчаянии. — Шёл он и шёл себе, резал людям глотки, и чёрт бы с ним! А теперь то всю ночь мучайся от угрызений совести, то вот на трибунал потащили!»
Катаракта, чуть прищурившись, смотрел на нас с непроницаемым лицом. Честное слово, страшнее мне никогда не было.
— Предлагаю поговорить непосредственно с мечом, — сказал курносый. — У нас нет цели уличить тебя во лжи, святой брат Страшила; мы допускаем, что ты мог не знать о том, что она разговаривает. Особенно если она выбирала время, когда ты спал.
— Мы даже не будем спрашивать у Дины, беседовали вы или нет, — властно произнёс Катаракта необычно звучным голосом. — Нас интересует иное.
— Я могу ошибаться, но, кажется, свидетельства мечей не приобщают к делу, — почти перебил магистра Страшила.
Члены трибунала уставились на него с интересом. Я понимала, что мой боец просто побоялся, как бы я не заговорила, купившись на эти сладкие байки, потому и осмелился прервать магистра… «Нет уж, не на такую напали, — мрачно подумала я. — Да и как вообще могут приобщать свидетельство меча, если он по уставу в принципе не должен заговаривать с посторонними? Стало быть, им всего лишь нужно получить наглядное доказательство того, что я живая. Чёрта с два!»