— Ради дара святого духа мы могли бы сделать любое исключение из правил, — заверил нас магистр.
Страшила, подумав, повернул голову, так что мне стало видно его лицо в профиль.
— Дина, если ты действительно можешь говорить, заговори сейчас. Мне и самому было бы приятно знать это, а не только верить.
Мне было настолько страшно, что я на редкость скверно соображала. А вдруг он правда этого хочет? «Да нет же, он играет на трибунал, — напомнила я себе с яростью. — В любом случае открыть пасть всегда успеется, а вот доказать, что я не умею говорить после того, как я во всеуслышание заявлю об обратном, будет проблематично. И вообще я ваши же правила соблюдаю, ваш же устав. Веду себя как немая, сами так велели!»
Страшила чуть опустил веки — словно поблагодарил за то, что у меня хватило ума не реагировать на его просьбу.
— Мне кажется, она всё же не умеет говорить, — уверенно солгал он трибуналу печальным голосом.
— Может, стесняется, — предположил Катаракта и, шагнув ближе, уставился на меня с явной укоризной. — Или боится. Или… думает, что соблюдает устав. Не надо: ничего из того, что сказано здесь, не выходит за пределы этих стен.
Я даже не смогла подумать в ответ чего-нибудь глумливого: когда я поняла, что Щука всерьёз обращается лично ко мне, что всё это — не просто дурацкие шутки, меня охватил почти иррациональный страх. За себя я не тревожилась: что мне могут сделать? В крайнем случае переломить — но этого я как-то не особо боялась. А вот Страшила… с их-то практикой сожжения людей по доносам и надуманным предлогам… Да тут и до сожжения наверняка не доведут, не будут же публично ломать поющий меч, который каких только проклятий ни наговорит, мне-то язык не вырвешь: убедятся, что я живая, и сломают меня прямо здесь, а моего бойца потихоньку придушат. И за пределы этих стен действительно ни слова не выйдет: о нас никто и не вспомнит больше.
— Не надо бояться, — повторил магистр, пристально глядя на меня. — Просто заговори сейчас, от этого не случится ничего страшного, обещаю; мы лишь зададим тебе несколько вопросов. Но нам нужна искренность с твоей стороны, только тогда мы сможем помочь.
Меня прямо-таки замутило от мысли, что именно этот инквизитор может подразумевать под помощью. Знаю я, какими методами религиозные фанатики любят помогать душам достичь спасения. Я невольно вспомнила, как богемщик, в спарринг с которым мы влезли, тоже говорил, мол, «не случится ничего страшного»: ну разве что порежет моему бойцу лицо для пущей красоты. Да что это вообще за фарс — допрашивать предмет и подозревать его в одушевлённости, ну неужели никто здесь, кроме меня, не понимает, насколько это нелепо?
А может, они и впрямь не понимают: ведь тот же керосин перед инициацией Катаракта тратил на меня без халтуры и добросовестно задавал куску металла вопросы по скрипту, хотя мог бы и просто влепить в свою ведомость минус не глядя. Сомнительно, что кто-то проверяет, насколько ответственно великий магистр подходит к этому процессу. Значит, и сейчас всё тоже абсолютно всерьёз, только ставки выше.
А вдруг они надеются получить от меня какую-то информацию, типа рецепта пороха или чего-то подобного? Знаю я, слава богу, не так много… и всё-таки! Хоть про тот же электрический ток из лимонов!
Мало в чём я была уверена настолько же, как в том, что мне нужно молчать. Что бы здесь ни говорили и какими бы сладкими речами нас ни уламывали.
Катаракта со вздохом отвернулся к столу.
— Ты пойми, святой брат Страшила, — курносый участливо смотрел на нас, — подлинно поющий меч — это великая ценность. И достаточная редкость. Но если такой меч совершает что-то, что можно счесть… скажем так, конвенционально недопустимым поступком, это способно нанести ему большой вред. Ты-то можешь на исповедь пойти, а мечу твоему что делать? Ты сам вряд ли сумеешь тут помочь: это и из ответов твоих видно…
— Так вы готовы выступить в роли простых конфессаторов? — простодушно догадался мой боец. — Видишь, Дина, честь какая: а ты молчишь… А при этом тоже отчёты пишутся?
— Ты сейчас о ком-то определённом, кто нарушает тайну исповеди? — поинтересовался тихоголосый.