— Я не знаю конкретных имён, — резко отказался Страшила. — Но если бы и знал — не сказал бы.
Меня так затрясло внутренне, что я испугалась, что дрожь непроизвольно передастся на клинок. Ну зачем вести себя так дерзко, зачем провоцировать этих очевидно опасных людей? Прикидывался наивным дурачком — и прекрасно было!
— Ты ведь, святой брат Страшила, и мечу передаёшь своё искажённое мнение о задачах священного трибунала, — сказал курносый с упрёком; я мрачно хмыкнула про себя: вот уж тут-то точно ситуация «не учи учёную», это скорее я могла бы вправить мозги Страшиле, если б он был склонен к излишнему доверию таким вот комиссиям. — Разве так должен вести себя воин-монах, особенно если ему выпала честь носить подлинно поющий меч?
— Увы: видно, недостоин я такой чести, — грустно признал мой боец. — Но я всё же верю, что Дина меня слышит, и постоянно говорю с ней, обо всём ей рассказываю. Я и про мудрость священного трибунала говорил. Объяснял, что даже если и выписали огненную карту, так это для блага осуждённого, чтоб очистить его душу, чтоб он сам осознал, в чём был грешен; а безвинных-то всё равно нет.
Священный трибунал не хуже меня понял, какую дерзость ему сейчас сказали.
«Сокол мой, — безмолвно взмолилась я, почти вибрируя от ужаса, — ну не лезь ты на рожон! С ума сошёл, зачем ты их провоцируешь? Вот взбеленятся они — и тебе тоже что-нибудь выпишут в отместку!»
— Ни капли уважения у молодого поколения, — проворчал курносый. — Кто у тебя наставник был, святой брат Страшила?
— Не помню, — печально ответил мой боец.
— Не помнишь прозвище и номер наставника?!
— Запамятовал. Виноват.
Несмотря на его смиренный тон, я прекрасно поняла, почему члены трибунала засверкали глазами: просто невозможно забыть данные наставника, проводившего с детьми и подростками кучу времени, номер комнаты которого ты постоянно видел…
Боец, ну зачем демонстративно упорствовать в такой мелочи, ведь это-то всегда можно и в личном деле посмотреть!
— Довольно, — резко сказал Катаракта. — Дело ведь не в конкретном наставнике, а в системе обучения в целом. В её отсутствии, правильнее говоря. Не удаляйтесь от темы, вы не для того здесь собрались.
И оттого что он словно бы отделил себя от трибунала этим «вы», мне стало ещё страшнее. Потому что я поняла наконец, почему он принципиально не садится, зачем визуально противопоставляет себя остальным. Вот только я не помнила, рассказывала ли Страшиле о методе ведения допроса, где принимают участие добрый и злой следователь.
Но боец мой, наверное, и сам всё знает… оттого и перебил тогда магистра, боясь, что я поддамся на его уговоры…
«Пятьдесят первая статья, — твердила себе я. — Если я скажу хоть слово, нам обоим конец, они меня под орех разделают. Мне просто не хватит знаний и опыта противиться их ловушкам».
Тихоголосый снова переглянулся с курносым, потом взял чистый лист с перьевой ручкой и принялся быстро писать что-то, изящно двигая кистью. Пожилой воин, сидевший между ними, скосил глаза на текст и снова уставился на меня. Он так и не произнёс ни слова и по-прежнему, сознательно или нет, закрывал ладонью нижнюю часть лица, но мне показалось, что он смотрит на нас как будто с жалостью.
— Как известно, — решительно произнёс курносый, — меч может реагировать на происходящее не только вербально, но и неконтролируемым слезотечением. Ты сказал, святой брат Страшила, что и сам хотел бы, чтобы Дина заговорила. Как ты выразился… чтобы не просто верить, что она способна на это, а знать наверняка. Нам тоже важно знать, что она живая… если это так; или убедиться в обратном.
Страшила чуть повернул голову и успокаивающе прикрыл веки, однако спокойнее мне как-то не стало. Я могла представить, чем конкретно можно вызвать у меня неконтролируемое слезотечение.
— Передай мне меч, святой брат Страшила, — со вздохом произнёс магистр, надевая перчатки. — Я гарантирую его неприкосновенность. Жаль, что дошло до этого.
— Трибунал поступает так только в силу крайней необходимости, — сказал курносый с глубокой убеждённостью. — В данном случае… finis sanctificat media.
«Что? Какие ещё медиа? Вы-то откуда знаете, что я без пяти минут журналистка?!»