Что я не могу перенести, о чём мне страшно даже помыслить?
Беда в том, что в своём текущем состоянии я была вполне защищена от большинства ужасов, которые могла придумать… в отличие от Страшилы. И к тому же за время пребывания на Покрове я ухитрилась победить две свои самые страшные фобии: боязнь холодного оружия и жалящих насекомых, именно потому что решила, что лучше уж с этими штуками встречусь металлическая я, чем Страшила. Откуда ж мне было знать, что в этом безумном мире фобии могут оказаться полезны?
Может, попробовать воскресить хоть мой панический страх перед шершнями?
Я вообразила себя в тесной коробке, наполненной этими хитиновыми чудовищами. Представила, как они ползают по моему человеческому телу, почти физически ощутила их жёсткие лапки, от одного прикосновения которых появлялись мурашки. Почувствовала кожей близость кошмарных жал, ясно увидела головы, словно выточенные из блестящего пластика, похожие на шлемы инопланетных космонавтов. Меня внутренне прошиб холодный пот от этой картинки, мне показалось, что я действительно дрожу всем телом, и от этой дрожи меня охватила паника, потому что я представила, что будет, если я нечаянно придавлю одного из этих монстров, и он случайно меня ужалит… и все остальные почуют запах яда…
И эту-то фобию я, спрашивается, считала побеждённой? Да я при одном виде ящика с шершнями выдам любую военную тайну и соглашусь считать, что дважды два равняется тому числу, какое скажет партия!
«Не меня…» — отчаянно подумала я, попытавшись мысленно подставить Страшилу в эту картинку вместо себя, и замерла в шоке, потому что поняла, что не могу, просто не могу искренне пожелать закрыться от чего бы то ни было этим мальчиком; одна мысль о том, что это он попадёт внутрь этого кошмара, вызывает у меня гораздо больший ужас и стремление выбросить его прочь на свет и волю, пусть и оставшись в этом ящике самой…
«Да это хрень какая-то! — в отчаянии закричала я на себя. — Любого можно сломать, а меня-то на раз-два! Просто воображения, видимо, не хватает, чтобы снова ощутить себя не железкой, а куском трепещущей плоти! Если б у меня и впрямь были подобные дебильные заморочки, я бы даже в метро не садилась, когда мне место уступают! Давай соберись, у меня хорошее, очень хорошее воображение! Я Уинстон Смит, я трусливый Уинстон Смит, я боюсь боли, крыс и шершней. Я ведь действительно боюсь их, это чистая правда! Мне надо просто ощутить этот страх в полной мере и пожелать его другому человеку!»
Я честно старалась по-всякому. Но как только я пыталась добраться до дна своего страха, до убеждённости, что лучше уж весь этот кошмар испытает Страшила, внутри меня словно бы проворачивалось что-то более глубокое, чем фальшивая личность, и я понимала, что это бесполезно. И кажется, дело в том, что я всерьёз верю: я-то постфактум восстановлюсь после чего угодно, если только выживу, а вот Страшила сломается… и потому хоть я и панически боюсь очень многих вещей, я лучше встречусь с ними сама…
Либо я переоцениваю себя, потому что сейчас у меня нет тела, физические реакции которого прямо влияли бы на моё поведение. Либо такие, как я, не лечатся, и в «1984» меня просто распылили бы, не тратя впустую время партии. И здесь, вероятно, тоже распылят, причём вместе со Страшилой.
— …чтобы слёзы или вербальная реакция подтвердили, что мы имеем дело с истинным поющим мечом, или чтобы их отсутствие опровергло это, — договорил курносый. — Трибунал искренне сожалеет об этом необходимом, к нашему прискорбию, решении и заранее приносит извинения святому брату Страшиле за доставленные неудобства.
Катаракта стоял совсем рядом со мной, спиной к моему бойцу; он рассматривал подушечку указательного пальца, словно определяя, высохла ли краска. «Перчатки свои белые не хочет испачкать, — подумала я; мне казалось, что через моё сознание пропускают переменный ток, и он переключает меня между ненавистью и чистой паникой, ежесекундно меняя полярность. — Господи, да что же мне делать? Щученька, отпусти нас, я волшебное слово знаю: пожалуйста…»
Катаракта, словно услышав мою безмолвную мольбу, одним движением натянул вторую перчатку и снова забрал меня у бритоголового.
— Маленькая, — сказал он тихо, и мне показалось, что весь мир сузился до его серьёзных глаз, — мы действительно хотим тебе помочь. Но ты слышишь только голос своего страха, и так будет, пока ты его не победишь. Откинь этот страх, девочка, услышь меня; я знаю, что ты из очень жестокого мира и носишь эту жестокость внутри себя в своём восприятии; но ведь тебе тяжело из-за того, что вы сделали. Здесь не всё так, как тебе представляется; скажи правду, и я даю своё слово, что мы не причиним вам вреда, а тебе сразу станет легче; ты же сама хочешь этого…