Вот теперь я и впрямь всё отлично поняла.
Значит, кто-то в самом деле видел, как мы убили того ряженого. Просто улик маловато, поэтому им и нужно моё чистосердечное признание. Хотя не исключено, что это всё блеф, и против нас вообще нет улик, кроме времени нашего возвращения в монастырь.
Раньше я наивно опасалась, что нас привлекут за убийство работника местных спецслужб. Но из слов магистра ясно следовало, что всё это — лишь задел для чего-то большего. Раз Щука знает, что душу в меч затягивает из другого мира и прямо называет его жестоким, стало быть, от меня действительно надеются получить рецепт пороха, метод получения электротока или что-то подобное. В таком контексте и слова Щуки логичны: разумеется, они не причинят вреда носителю кучи ценных знаний. Видимо, кто-то из моих поющих товарок ранее раскололся — если допустить, конечно, что все мы приходим с Земли.
Но даже если и не все: раз в мире есть разумные существа, то мир этот будет жестоким, как пить дать; так что «знание» этого иезуита в белых перчатках тоже может быть блефом, психологической ловушкой. Это в моём-то восприятии зашита жестокость, святой отец Катаракта? не я такая, жизнь такая! А уж обычаи моей родной Земли точно не более варварские, чем покровские; у нас, по крайней мере, есть просвещённые страны, где давно никого не сжигают.
А члены трибунала-то себе на уме: они надеялись, видно, самостоятельно воспользоваться моими знаниями, затем и хотели провести этот допрос втайне от магистра; оттого-то Щука и пришёл в такую ярость. За ними, видать, и слежка приставлена, чтоб доносили о каждом шаге; потому он и узнал о происходящем так быстро.
Ну или, как я предположила ранее, всё это лишь спектакль, чтобы создать вокруг Щуки ореол спасителя и избавителя, чтобы подследственный непроизвольно потянулся к нему душой и выдал себя; тут-то мышеловка и захлопнется.
Здесь не всё так, как мне представляется? не всё так однозначно, да, товарищ великий магистр? Ведь я не просто из очень жестокого мира; я из России, а мы там наизусть знаем ваши штучки с добрыми и злыми полицейскими…
Но даже если знаешь про эту ловушку, древнюю, как мир, она всё равно работает где-то на уровне животных реакций, закрепившихся эволюционно. И именно их предсказуемость меня сейчас и погубит, потому что правы эти сволочи: есть то, на что человек не может не отреагировать, как не может заставить себя не дышать силой воли…
Хотя йоги вроде как и это могут. Любая аналогия ущербна, но я зацепилась за неё в отчаянии. Ведь есть же клинические психопаты, и им, наверное, по барабану были бы все здешние ухищрения? Тот же Ганнибал Лектер на моём месте наверняка бы просто ржал про себя, что бы тут ни вытворяли.
Я задумалась, может ли развитая эмпатия каким-то образом являться неотъемлемой характеристикой «истинного поющего меча», по выражению этого курносого, и тут осознала ошибку в его тезисе и в своей логике. Тянет же всех нас на лирику… Ведь ожидаемая ими реакция, обусловленная эмпатией, должна быть характерна для того меча, который себя выдал. А если я буду реагировать как психопат, то есть никак, то для трибунала не будет разницы между мной и куском мёртвого железа, так что я просто не попаду в их выборку.
Ошибка невыжившего.
Я уже убедилась, что не могу перебороть свою эмпатию, погружаясь в эмоции. Но что, если не бороться с ней на её территории, а просто полностью запечатать её, отсечь, ампутировать?
«Ладно, — подумала я с неожиданной для меня самой трезвостью, — если я спалюсь, скорее всего, Страшиле не жить. А если нет — полагаю, его отпустят: а то бы у них тут в армии вообще никого не осталось. Добро. Если правый твой глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; вот сейчас и посмотрим, насколько хорошо я умею проводить рефрейминг. Не всегда эмпатия — это хорошо, людей-то обычно как раз и толкают на зверства, апеллируя именно к состраданию и углубляя границу между своими и чужими: байками о насильниках с другим цветом кожи, о педофилах другой национальности. Давно пора избавиться от этой дряни, всю жизнь разные твари пытаются через неё управлять такими вот сердобольными дурачками, как я. Сожалеют они, конечно… лицемеры. Ну да мы ещё посмотрим, кто будет смеяться последним».