Я попробовала поочерёдно представить себя Ганнибалом Лектером, Чарльзом Мэнсоном, Андерсом Брейвиком и даже Александром Пичушкиным, но меня буквально с души воротило от всех этих психически больных товарищей. А вот интересно: правда ли, что какие-то скорбные разумом хотели оформить станцию «Битцевский парк» под стилизованную шахматную доску?
Ладно, к чёрту маньяков; вместо этого я вообразила точёный профиль Рейнхарда Гейдриха. В конце концов, бесчеловечность и беспринципность в подобных жутких масштабах вызывают почти восхищение тем, что хомо сапиенс вообще способен на такое. По крайней мере в теории… я попыталась вжиться в образ Гейдриха и с ужасом удостоверилась, что ни черта они не вызывают, кроме прямо-таки животного отторжения.
У меня чуть снова не началась паника, но я усилием воли заставила себя успокоиться. Просто до сих пор я проводила рефрейминг в основном по мелочи; ничего страшного, это была только тренировка перед экзаменом. Сейчас что-нибудь придумаем: раз ставка здесь — жизнь Страшилы, то я не вправе проиграть. Нужно проявить творческий подход. Я просто выбираю отталкивающих личностей, которые не могут не вызывать отвращения, потому и не готова в них вжиться. Должен быть нормальный вменяемый психопат, хоть это, наверное, и взаимоисключающие параграфы…
А может, и нет: ведь подошёл бы и какой-нибудь хирург или врач со скорой помощи, наверняка он лишь закатил бы про себя глаза на моём месте, насмотревшись всякого за время работы. Вот только я совсем не понимала, как работают мозги у хирургов.
— Давайте побыстрее, — нетерпеливо сказал Катаракта, наблюдая, как его клевреты обстоятельно заверяют протокол.
Что такое, товарищ магистр? рискуете из-за нас пропустить обед? Ничего, мужик, поголодаешь немножко, я всё равно не сдамся по доброй воле…
Я задалась вопросом, что на моём месте сделал бы Элиезер Юдковский, и тут же поняла, что его восхитительный Волдеморт-Квиррелл из «Методов рационального мышления» — прямо-таки идеальная кандидатура.
Ну теперь я точно выиграю… лишь бы потом не стать Пичушкиным… но об этом подумаем после; воистину finis sanctificat media. Впрочем, маньяками-то становятся не из-за отсутствия эмпатии как способности к сопереживанию, а из-за слабого контроля над импульсами и эмоциями. По крайней мере теоретически.
Вот и проверим эту теорию на практике.
Наконец-то меня отпустило чувство ужаса и обречённости, которое мешало мыслить трезво. Я быстро-быстро прокручивала в уме всё, что помнила о нужном мне образе; а зрительная память на тексты у меня была хорошая…
«Для людей, подобных нам с вами, само понятие личности имеет иное значение. Мы можем стать кем угодно, кого только сможем себе вообразить… и не притворяясь, а на самом деле. Когда вы воображаете себя ребёнком — вы и есть ребёнок. Но вы можете поддерживать и другие личности, если захотите; гораздо более сложные личности…»
Воображение у меня всегда было отличное. Правда, я не могла вообразить себе изнанку мышления Пичушкина, но он и не казался мне шибко сложной личностью. В его шкуре мне было бы душно и тесно… в отличие от образа Волдика, выписанного Юдковским. Холодного, равнодушного, умного Волдика, которому бесконечно скучно; это-то не мерзкий Уинстон Смит. Ну, повеселите меня, святой отец Катаракта…
Щука смотрел на меня с сожалением, и от этого взгляда во мне вдруг вспыхнула злоба. Я ясно представляла себе его роль, разыгранную как по нотам: вот курносый заканчивает читать — небольшая пауза, чтоб всё как следует отложилось в мозгах, — и магистр перехватывает инициативу со своими участливыми речами. Откинь, Диночка, страхи и критическое мышление, открой нам душу, сразу станет легче, мы тебе добра хотим…
Просто так, товарищ магистр, никто никому добра не хочет, а особенно люди на твоей должности…
Курносый привстал и с поклоном пододвинул к нам заверенный протокол. Щука мельком глянул в него, а потом снова перевёл взгляд на меня. Возможно, он надеялся, что я расплачусь от одного вида этого листика.
— Только время потратили… — пробормотал он с раздражением. — Ладно, отставить всё, и так ясно, что это бесполезно; сделайте в протоколе отметку и идёмте.
Они все подскочили на местах.
— Святой отец Катаракта, так нельзя!