— Это не по регламенту!
— Лично тебя потревожили, и теперь отменить всё на полпути?
— Может, этот меч и поёт, — с иронией сказал магистр, — но он вполне определённо нас не слышит. Так зачем дальше тратить время?
— А это ещё неизвестно… — твёрдо возразил тихоголосый. — Святой отец Катаракта, мы все очень просим провести проверку по правилам.
— Раз мы уже начали, то обязаны закончить: ведь второго такого шанса не будет, — поддержал его курносый. — Я возьму на себя дерзость напомнить регламент…
— Напомнить? — переспросил Щука. — Полагаешь, я его позабыл?
«Смешная шутка, — одобрила я про себя. — Всегда тоже хотела фотографическую память».
— Знаю, ты считаешь, что эти правила морально устарели, но если есть хоть малейшая вероятность, что всё-таки выйдет толк…
— Если и ты меня не слушаешь, святой брат Глыба, — перебил его Щука с насмешкой, — как я могу надеяться, что этот мальчик не будет лгать мне в глаза? Что он видит вокруг себя, то и перенимает.
— Так если ты считаешь, что он лжёт… — курносый немного смешался, но тут же взял себя в руки. — Тем более надо, чтобы всё было сделано по правилам!
Я не очень-то вслушивалась в их классический спор доброго и злого полицейского, поэтому не могла в полной мере оценить актёрские качества действующих лиц: я воскрешала в памяти нужный мне образ, лепила личину, в которую готовилась вжиться. Чем закончится эта клоунская полемика, я и так знала. Они все настолько жалобно и даже оскорблённо смотрели на магистра: на его месте я бы тоже не смогла отказать. Оскар бы сюда каждому…
Я поймала себя на том, что тяну, не решаясь нырнуть в подготовленную маску. Наверное, внутренне я сознавала, что мне до профессора Квиррелла далеко; если я всерьёз проделаю такой фокус, то рискую полностью утратить привычную мне личность. Насколько я помнила, это смущало и Гарри: он тоже думал, что должна быть центральная, стержневая идентичность, что нельзя просто по щелчку пальцев переключаться между масками, которые придут тебе на ум — не притворяясь, не играя, а на самом деле. А может, и книжный профессор Квиррелл утратил свою исходную идентичность, вот так переключаясь в порядке игры; и трагедия в том, что он даже не мог бы это осознать…
Но лучше я потеряю свою личность, чем Страшила потеряет жизнь. Хорошо ещё, что мне вообще пришло на ум такое решение.
«Это ты виноват, — подумала я с яростью, глядя в хаммаршёльдовское лицо Щуки, — ты лично, из-за тебя я убиваю себя как человека! В Стэнфорде ещё показали, что именно руководство определяет правила, по которым играют остальные. И вы меня не обманете вашей перепалкой: у нас в России органы и не такие постановы устраивают. Хочешь, я тебе поимённо перечислю тех следаков, кто вот так же моим знакомым сулил кренделей небесных, обещал отпустить домой после чистосердечного признания, а потом тупо их кидал, заполучив подпись в протоколе? Да когда в ментовке просто пытают — и то честнее! И ведь это же даже не вина тех следаков: их система так переформатирует… Причём сами они могут быть людьми добрыми и высокоморальными; ну а что преступников обманывают, так на то они и преступники; да и должностная инструкция того требует. Но ты-то эти инструкции лично можешь составлять! Это не хвосты енотовые, да, товарищ магистр? слишком важно отыскать тебе таких, как я? вот только я не сдамся по доброй воле; я никогда не сдаюсь… Ты цитатки религиозные любишь… так вот тебе моё слово: что делаешь, делай скорее. И даст бог, я не рехнусь в процессе».
— Ладно, делайте, что положено, — недовольно сказал магистр. — Только побыстрее.
Он снова передал меня бритоголовому охраннику, стремительно обогнул стол и резко опустился на центральное место.
Наконец-то перестал притворяться.
Фараончик осторожно, чтобы случайно не коснуться клинка, потянул меня из ножен и аккуратно опустил на стол. Что ж. Поехали.
— Пояс и куртку на стол положи, — сказал тихоголосый; он говорил так, как будто боялся, что своды могут обрушиться от слишком громкого звука. — Кресало носишь? Тогда тоже сними.
Страшила молча снял ремень и начал расстёгивать куртку. Я уставилась на него металлическим взглядом, вживаясь в равнодушную, безразличную, скучающую маску, — и вдруг почувствовала, что отключаюсь, как перегревшийся компьютер: мне показалось, что в этой жуткой полутьме начал падать снег, кружась и заслоняя мир вокруг сплошной светлой пеленой. «Прошлогодний, — механически констатировала я про себя, с безумной радостью узнав хорошо знакомые мне симптомы предобморочного состояния. — Сухая, сгущённая форма света — снег…»