— Я сам не видел, но это возможно, — нехотя ответил Цифра. — Зависит от случая. Если воин сломал меч по собственной воле… то есть, я хотел сказать, вине, то у него есть три часа на то, чтобы покинуть монастырь. Он вправе будет заняться любым другим трудом, но в орден военного монашества вернуться не сможет никогда.
— Окей, а если ты сломал меч не по собственной вине?
— Дина, ты не переживай, это надо очень постараться, чтобы ухитриться сломать кованую сталь, — успокаивал меня Цифра. — Это разве что при болевом заломе, когда используешь меч противника как рычаг. И то на тренировке никто никогда настоящий болевой не делает. Ну а если сделали… намеренно, я имею в виду… то если есть свидетели тому, что твой соперник на тренировке повёл себя неадекватно и специально решил сломать, выщербить или как-то повредить твой меч, то ты, как пострадавший, вправе потребовать для него огненную карту.
— Какую ещё карту?
— То бишь его отправят на костёр, — объяснил Цифра. — Огненная карта — это приговор, её в идеале подписывают трибунал и осуждённый.
— Но в реальности осуждённые этого не делают, потому что надо быть очень большим дураком, чтобы подписать приговор самому себе, — понимающе хмыкнула я.
— Подписывают, — угрюмо сказал Цифра. — У нас такая практика, что если подписал, то считается, что ты признал свою вину, раскаялся и заслуживаешь относительно быстрой смерти. А если не подписал, то дрова при тебе обливают водой. Или придумывают что-то ещё. В столице мастера на подобные выдумки.
— Это, выходит, человека на костёр — просто за то, что он сломал чужой меч на тренировке? — уточнила я, не сумев однозначно разобраться в своих чувствах: на костёр мне никого отправлять не хотелось, но и проверять, что будет, если меня сломать, я тоже бы пока поостереглась.
— Слушай, я никогда не видел, чтобы настоящие, не тренировочные, мечи именно ломались. Всё-таки мы стремимся избежать агрессивного столкновения клинков.
Цифра замолчал, видимо, решив, что исчерпал тему, но я не унималась:
— А чтобы они не ломались, а повреждались — видел?
Я заметила резкий взгляд Страшилы, но он смолчал.
— Видел, — ответил Цифра после небольшой паузы. — Воина… спровоцировали при свидетелях на неконтролируемую агрессию.
— А поподробнее?
— У него был тренировочный меч, а у того, кто провоцировал, боевой. Случилось жёсткое столкновение клинков, и на лезвии боевого меча появилась зазубрина. Этого никто не ждал; не думали, что оскорблённый потеряет голову и сразу кинется махать мечом.
— Но свидетели ведь объяснили, что это была провокация?
— Так нельзя было объяснять, — хмуро ответил Цифра. — Провокация — это не оправдание, воин-монах должен всегда держать себя в руках. То есть вообще-то провоцирование карается, но если в ответ на него воин теряет голову, то разбираться будут уже с ним, а не с провокатором.
Подобную больную трактовку провокации я встречала только в Уголовном кодексе приснопамятной Республики Ичкерия, который квалифицировал её как настойчивое провоцирование, а заодно разъяснял, какое провоцирование таковым не считается. У меня была эта очаровательная книжечка с обложкой цвета морской волны, девяносто шестого года выпуска, и я иногда перечитывала её, чтобы жизнь за окном на контрасте показалась светлее. По названиям её статей можно было изучать обстановку в Чечне той эпохи, когда принимался этот кодекс, списанный с УК Судана. Укрывательство преступника, подделка марок, воздействие на процесс правосудия, выдача себя за другого, побуждение малолетнего или душевнобольного к совершению самоубийства, замечательная статья «Устрашение» — разве не восхитительны эти формулировки? А содержание статьи «Что может служить основанием для неприменения наказания за клевету»? А само название главы: «Преступления против души и тела»? Это же песня! Не говоря уже о «Перечнях» в самом конце кодекса. Читаешь — и понимаешь, что́ являлось реалиями для авторов и предполагаемых пользователей этого сочинения. И фича в том, что некоторые до сих пор существуют в этих реалиях.
— И чем дело кончилось? Впрочем, если не хочешь, не отвечай, — оборвала я себя, заметив, что Цифре неприятны мои расспросы.
Альбинос вздохнул.
— Мне и ещё одному воину-монаху, — неохотно объяснил он, — пришлось нарушить девятую заповедь.