— Но ведь эта практика не точная? — тихо возразил Страшила. — У вас же её не используют.
— У нас используют полиграф, это сложнее, — сухо объяснила я. — А практика с гонгом точнее вашей, потому что, во-первых, не будет тупого оговора себя из-за страха боли, а во-вторых, потому что она придумана по-умному. Из-за того, что человек должен называть ассоциации, ему сложнее сориентироваться. Так-то он может абстрагироваться от происходящего и с покерфейсом бить в гонг, думая только об этом гонге, или морском прибое, или Мальдивах и воздушных шарах. А вот если на него выплёскивают сто и более высказываний в относительно быстром темпе, и он должен реагировать ассоциацией, то неминуемо теряет контроль над силой удара. Человек редко когда может успешно выполнять две задачи сразу, ничего не попишешь.
— А если он просто отказывается говорить? — спросил Страшила ещё тише. — Как ты заставишь его отвечать и бить в этот твой гонг?
— Значит, он, скорее всего, виновен, раз отказывается сотрудничать со следствием, — проворчала я.
Это был отвратительный ответ, но мне не пришло на ум ничего лучше.
— Да я, наверное, и сам отказался бы от такого, — сказал Страшила, и я услышала по голосу, что он усмехнулся в темноте. — Понимаешь, Дина, твой метод не оставляет возможности выкрутиться на силе воли, если ты действительно виновен.
— А я и не хочу оставлять шанс выкрутиться тому, кто действительно виновен! — возмутилась я. — Вор должен сидеть в тюрьме! Меня безнаказанностью сильных мира сего ещё на Родине по горло накормили! Одни шансы, одни возможности выкрутиться!
— Но ты ведь и мне не оставила бы шанса! — засмеялся Страшила.
— Может, оно было бы и лучше, — мрачно возразила я. — Почём ты знаешь? Помнишь, рассказывала притчу про старика, у которого потерялась овца, сын поехал искать её на лошади, упал и сломал ногу, а затем его из-за этого не взяли на войну? Вдруг Щука говорил правду, и нам ничего плохого не сделали бы, а? Маловероятно, конечно…
Страшила вздохнул и промолчал. Потом я услышала, что дыхание у него выравнивается и знакомо замедляется, и поняла, что он заснул.
Малороссийские мотивы: второй день третьего зимнего месяца
Мне не было видно лица Страшилы, но я слышала, как он ровно дышит во сне и как методично и бессонно стучит его сердце. Я мигом представила себе всю лирическую символичность ситуации, что, мол, в комнате не спим только я и его вегетативная нервная система. Из этого могло бы получиться неплохое натуралистическое стихотворение, так что людей выворачивало бы наизнанку от прочтения.
Мне не давали покоя странность и неразумность устройства мира, в котором непонятно какие товарищи непонятно по какому праву могли прийти и увести человека, и никому не было до этого дела. Ведь среди бела дня, братцы!.. среди бела дня нас провели по коридорам, и никто даже не бросил лишнего взгляда. Ну правильно: раз ведут — значит, за дело. И пытают — тоже за дело. Как выразился Страшила, как иначе оправдаться от доноса?
Да у нас вон вместо чёрных «воронков» стали использовать фургоны с надписью «Хлеб», чтобы не нервировать лишний раз честных обывателей!
Вообще-то, если разобраться, нас было, за что прищучить: мы, в конце концов, убили человека. Но за разговоры с мечом в мире, где мечи называются поющими и позиционируются как живые!!
Хотя, наверное, лучше уж так, чем за убийство.
Мне было неохота барахтаться в этих тоскливых мыслях всю ночь, и я решила последовать совету Страшилы ни о чём не думать, страктовав его буквально. Совет только казался трудновыполнимым: я просто побилась сама с собой об заклад, что смогу выкинуть из сознания все мысли — остановить, как выражался дон Хуан, внутренний диалог. «Кастанеда смог — в книге, по крайней мере — а я не смогу, что ли?» — ехидно спросила я себя.