Мне эти практики показались скучными. Ну, летаешь ты, а кому от этого хорошо? Ну, визуализирую я прекрасный пейзаж — и дальше что? Даже можно, наверное, представить себе чудо-общество без бедности, агрессии и неравноправия — и где здесь полезная нагрузка? К тому же не такая уж у меня была неинтересная жизнь в реальности, чтобы я искала ей виртуальную замену.
Больше ничего толкового я в книгах Кастанеды не нашла и отправилась на очередное занятие раздраконивать эту серию.
Вместо диспута получился настоящий атас — всё равно что атаковать с ножом в руке пуховую перину. Мои аргументы напоминали капли воды, падающие на раскалённый полуденный песок Сахары. Лёвушка (читавший, как выяснилось, только первые две книги) блокировал все мои многомудрые исхищрения железным раздражающим: «Ну и что?» — так что, устав приводить несоответствия между датами и фактами и указывать на расхождения между словами и поступками дона Хуана, я вконец осатанела и послала Лёвушку прямиком в Сонорскую пустыню: если уж он уверовал, так пусть поедет и разыщет там Качору, который явился прототипом дона Хуана, и жрёт хоть кактусы, хоть ещё что.
Случайным побочным эффектом для меня стала летняя практика в ФСКН, где я узнала много полезного. (В институте потом иронизировали: я на полном серьёзе, когда меня спросили о впечатлениях, назвала, как булгаковский Иешуа, сотрудников ФСКН добрыми людьми, и особо остроязыкие исхищрялись в злых шутках: «добрые люди заламывают наркодилерам руки за спину»; «добрые люди посадили тётю Глашу из деревни N за росший на огороде мак, с которым получались такие вкусные булочки»; наконец, «находившиеся в состоянии алкогольного опьянения добрые люди, остановленные гаишниками, для восстановления справедливости подбросили им пару пакетиков с героином». Я терпеливо поясняла, что служба межведомственного взаимодействия, в которую меня определили, не имела никакого отношения к заламыванию рук, а специализировалась больше на профилактике потребления наркотиков, и люди там действительно были добрые).
И вот сейчас, припомнив всю ту ситуацию, я разбудила в себе горький дух противоречия и из упрямства сделала так, что в сознании не осталось ни одной мысли, кроме образа потолка, слабо освещённого ёлками за ширмой, а потом — дневным светом от окна. Время от времени, правда, забредали незваные философские размышления, но я ехидно говорила себе: «Что, слабо перестать индульгировать?» — и они печально брели прочь.
Страшила, проснувшись, некоторое время лежал неподвижно.
— Доброе утро, — шёпотом поприветствовала его я.
— А откуда ты знаешь, что я не сплю?
Я невольно засмеялась, стараясь делать это потише:
— Да я ведь слышу твоё дыхание и ритм сердца. Это всё равно что электрокардиограф не определил бы, спит человек или нет. Потом, у меня большая практика. Я на раз-два определю и твою фазу сна, и что тебе снится.
Страшила приподнялся, и я сфокусировала на нём взгляд. Выглядел он вполне нормально.
— Будем считать, что у тебя сегодня разгрузочный день, — заметила я бодрым шёпотом. — Моя бабушка бы одобрила. Она всякий раз утешала меня так, когда я заболевала.
А я вот всякий раз бесилась, когда слышала эту фразу. Мир, можно сказать, гниёт непознанным, книги стонут от тоски, что я не могу их открыть, потому что голова не приподнимается от подушки и невозможно сфокусировать зрение на тексте (болела я редко, но тяжело), а бабушка бает что-то про день отдыха. К чертям собачьим такие отдыхи!
Страшила откинулся назад.
— Знаешь, ты, кажется, первый человек, который вообще поминает при мне бабушку, — заметил он с интересом. — У нас родителей-то не все помнят.
— Да понятно.
— А расскажи про твою семью.
Я замялась. Начну говорить, увлекусь, а ему, чего доброго, станет больно: он-то своих родителей не знает.
— Дина, не молчи, ты чего? — подбодрил меня Страшила. — Стесняешься, что ли?
— Не стесняюсь, а прикидываю, как лучше начать. А ты пока шёл бы умыться да позавтракать.