— Надо бы им шею намылить, — с сожалением сказал мой боец вполголоса. — Как-нибудь потом. Видеть их лишний раз не хочу.
— А откуда они знают суть претензий к нам? — спросила я шёпотом, отсмеявшись. — Ну, что мы разбирались, живая я или нет? На трибунале вообще-то утверждали, что ничего из сказанного там за пределы тех стен не выходит. Тоже брехня?
— Да это они наугад метятся, авось угадают, — вздохнул Страшила; шум в коридоре понемногу стих. — Обычно-то забота воина-монаха на трибунале — показать, какой он правильный и благочестивый, и меч-то у него поющий, только вот застенчивый очень… А у нас всё вышло навыворот, но эти-то за дверью не в курсе.
Точно. Нам-то как раз нужно было избежать капель на мне; это я от волнения не сообразила, что Земляника попал пальцем в небо…
— А ты чего это… вещи собираешь?
— Мы с тобой, Дина, пойдём побродим по лесу, — жизнерадостно сказал Страшила. — Раз уж тут говорить нам запретили. Шептаться не будем, мы не преступники, и меня раздражает звук шёпота. Да и темы вроде родителей здесь вообще не к месту обсуждать.
Я не сразу нашлась, что на это сказать. Страшила явно не ждал от меня ответа, однако кое-какие моменты всё же нужно было прояснить.
— Я вот не хочу проявлять гиперопеку, ты всё-таки взрослый человек; но просто трезво оцени своё состояние и свои возможности. Ты вообще видел себя в зеркало?
— Видел, Дина, много раз, — беспечно ответил мой боец. — С детства смотрюсь и ужасаюсь.
Чёрт бы побрал самокритичность Страшилы! Теперь развивать тему было как-то неловко. А может, он шутил? Или специально выбирал такую линию поведения, чтобы я не могла возразить?
Страшила тем временем сбегал за кресалом и кремнём и сунул их в свои бездонные карманы. Ранее туда уже отправились ножовка и лопатка, похожая на сапёрную.
— Не клади в наружные карманы ручку, карандаш, очки, расчёску и другие предметы, — наставительно процитировала я. — Учебник Фёдора Фёдоровича Молочкова. Ты бы сумку взял.
— Тогда это отметят на выходе, — объяснил Страшила. — Могут появиться вопросы, зачем сумка. Да и вообще мне удобнее носить всё в карманах.
— Мне тоже, — призналась я. — У меня дома коллекция плащей с глубокими карманами, как раз чтобы носить всё там. Люблю, когда руки остаются свободными. Всякий раз, как раскладываю вещи по карманам, цитирую вслух Молочкова.
Страшила весело улыбнулся своей асимметричной улыбкой и принялся пристёгивать наплечник.
Я наблюдала за этими сборами со смешанными чувствами. Нет, раньше мы хоть по поселению их гуляли! А теперь в лес потопаем. Зимой. С застуженным нервом.
— У тебя, по-моему, дромомания, — заметила я. — Если б мы с тобой сбежали отсюда в принципе — в какую-нибудь глушь, в другое государство — я бы не возражала. Но идти в зимний лес в твоём состоянии…
— Я просто хочу с тобой говорить, — объяснил Страшила. — Здесь я, как выяснилось, не имею на это права. При чём тут эти твои мании?
Я изобразила звоном тяжёлый вздох. Назло ордену отморозим уши.
И мы отправились чёрт знает куда чёрт знает зачем.
Мы вышли из монастыря, прошли по поселению и принялись пересекать поле.
— Ну тут уже можно и говорить, — заметил Страшила. — Можешь хоть петь, если хочешь.
Дают — бери: и я, недолго думая, затянула песню Высоцкого про нейтральную полосу.
— Кстати, заметь, — довольным голосом мурлыкнула я, допев, — как она начинается: «на границе с Турцией или Пакистаном». Уже в одной этой строчке Zeitgeist, дух времени. Сейчас-то у нас сухопутной границы с ними нет. Хотя… возможно, что с Пакистаном и тогда не было: мне просто кажется, что там общую границу перекрывает кусок Афганистана. Не помню точно.
Страшила молча кивнул. Он был занят: отпиливал ножовкой нижние ветки елей для костра на облюбованном нами месте. Потом отгрёб снег, организовал лопаткой в земле небольшое углубление и принялся складывать костёр.
— Ну вот, — с удовольствием констатировал мой боец, закончив свой прометеевский труд. — Тут теперь теплее, чем в комнате. Хотя бы потому, что здесь можно развести огонь и погреться — а там нельзя.