— Ты прямо мотивируешь подольше пожить! — засмеялся Страшила.
— А то. Поживёшь подольше — услышишь побольше.
Вместо Вархаммера я поведала, как мой прадедушка был на финской и потом, до ранения в сорок втором или третьем году, на Великой Отечественной. Мама в своё время записала с его слов школьное сочинение на пять листов, где изложила, как дед брал «языка» и как попросил себе в награду «финку» в память о том, как они боролись на снегу. В Великую Отечественную войну его демобилизовали из-за осколка, и он потом хромал всю оставшуюся жизнь. Я, конечно, делала поправку на склонность человека приукрашивать собственные похождения, но «финка» была, как и фотография, где деда награждал орденом незабвенный Калинин.
А в перестройку и девяностые и «финка», и фотография, и многое другое, вещественные доказательства того, что здесь жили, воевали, любили и ненавидели, затерялись; семья, когда-то крепкая, старообрядческая, развалилась, дом в селе продали… Но я ещё помнила красный с бело-жёлто-чёрными узорами ковёр на стене, двух плюшевых медведей, бурого и белого, высокий пенёк во дворе, с которого я как-то сверзилась прямо носом в землю…
Я понимала, что распад нашей семьи был так же неизбежен, как и развал Союза. Бабушка не испытывала любви к родственникам своего приснопамятного супруга-алкаша, именуя их сектантами-староверами, а маму мою они хоть и привечали, но всё-таки помнили, что она дочь нелюбимого сына и — страшно сказать! — православной. Я отчаянно жалела, что все они умерли до моего рождения: как было бы хорошо подискутировать с ними, потроллить их, приводя цитаты из Священного писания… Правда, они бы, наверное, отмахнулись от первоисточника и предложили бы трактовки каких-нибудь отмороженных авторитетов вроде Иосифа Волоцкого, призывавшего всех христиан осуждать и проклинать еретиков и отступников, а власть имущих — посылать их в заточение и предавать лютым казням. Наверное, будь он иудеем, он бы одобрил распятие человека, осмелившегося творить в шаббат добро.
— А мамин прадедушка, отец её бабушки с материнской стороны, погиб нехорошо, — сказала я сумрачно. — Звали его Комаров Николай, и было это в Первую мировую… И у нас в семье тогда вошло в поговорку, что больше трёх штыковых атак человек выдержать не может. Тебе, товарищ воин, это может показаться забавным, но он, видимо, тронулся на войне умом, потому что кинулся на штыки.
Так получилось, что об этом прапрадедушке я знала даже больше, чем о прадедушках: о старообрядческой семье пьющего мужа моей бабушки, как и об её отце, бросившем семью ради другой женщины (по общему глубокому убеждению, из-за приворота), не очень-то любили говорить. А вот пресловутый прапрадедушка Николай со временем стал какой-то легендой: он был человек настолько мягкий, что, уходя на работу, выбирался в окно, чтобы не будить жену Устинью, которая в противном случае должна была бы закрыть за ним на щеколду дверь — она как раз тогда очень уставала из-за необходимости вставать ночью к грудному ребёнку, их единственной дочери Зине. Ясно, что этого мягкого, деликатного человека должна была страшно поразить сама дикая атмосфера войны…
— Ничего забавного, — отозвался Страшила без тени веселья в голосе. — Думаешь, у нас с ума не сходят? А мы ещё и готовимся всю жизнь к тому, как это будет по-настоящему.
— Так а на кой чёрт подвергать человека воздействию, от которого он сходит с ума? — почти крикнула я.
— Так страну необходимо защищать, — коротко объяснил Страшила. — Ты и сама это прекрасно понимаешь.
— Защищать — от захватчика, — согласилась я, стараясь, чтобы голос не дрожал от ярости. — Логично. Но о чём думает захватчик, он ведь тоже убеждён, что прав! На что голова хомо сапиенсу? На то ли, чтоб он бездумно верил, что где-то там далеко ущемляются права человека, и надо туда съездить установить демократию или социализм? На то ли, чтобы он уверовал, что уникальность его национальности подразумевает её превосходство над всеми другими? А потом начинается разбор полётов над реками крови и грудами тел, над искалеченными судьбами и сломанной психикой!
— Да никто ни во что не верит, — устало сказал Страшила. — Захватчик часто надеется на лёгкую добычу. Мы сами ни на кого не нападаем.