— Надо понимать, что именно это — просто удачная запоминающаяся медийная картинка. Куда интереснее, например, что часть революционеров, которые пришли на Евромайдан, готовили на польской базе возле Щитно, рядом с аэропортом Шиманы… там, где раньше была тюрьма ЦРУ, и никто это даже и не скрывает. Что касается финансирования, то опять же мои любимые СМИ цитировали Нуланд, что с 1991 года США выделили пять миллиардов долларов на развитие демократии на Украине. Но надо учитывать, что она сказала это, выступая перед Конгрессом, как бы отчитываясь перед работодателем, и у неё были все основания как следует завысить сумму, включив в неё всё, что только можно.
Я изложила Страшиле, что знала по фактическому течению конфликта, и замолчала.
— Ну и что ты так переживаешь-то? — всё ещё не понимал он.
— Потому что есть точка зрения, что украинский конфликт носит тот же характер, что хотя бы та же вьетнамская война, что это чистой воды борьба за раздел сферы влияния, и с обеих сторон искусственно подогревают напряжённость, и ты эти стороны знаешь. И потому что мы в какой-то степени могли если не содействовать, то по крайней мере не препятствовать эскалации конфликта — хотя бы чтобы под шумок, что называется, оттяпать Крым. Прошу прощения, воссоединиться с ним. И потому что то, что западная часть Украины никогда к нам хорошо и не относилась — это провал нашей soft power, которая у нас и так находится в глубокой… яме. И потому что статистический подход допускает возможность российско-украинской войны, и я очень надеюсь, что она там не началась за время моего отсутствия. Есть, конечно, ещё цивилизационный подход Хантингтона, который снижает эту вероятность до минимума и подчёркивает возможность именно раскола Украины, но его в приличном обществе приводить не рекомендуется. Я переживаю, потому что очень люблю свою страну и вижу, что она дрейфует не туда.
Страшила задумался.
— То есть ты бы хотела, чтобы вы вообще никак не вмешивались? — осторожно уточнил он.
— Я бы хотела, — раздельно сказала я, — чтобы мы учли ошибки прошлого, в частности, товарища Хрущёва и товарищей, которые, подписав Беловежские соглашения, первым делом кинулись звонить в Белый дом. И исправляли эти ошибки с умом. Допустим, мы хотим Крым обратно. Но ведь это надо делать не так. Помнишь, я тебе рассказывала про Николая Павловича Игнатьева и Пекинский договор, подтверждавший Айгуньский и Тянцзинский? Надо действовать умнее, тоньше, с запасом прочности… потому что сейчас всем в мире плевать на итоги референдума и нашу позицию, что мы, присоединив Крым, защитили его. Мы вот указываем на двуличность осуждающих нас товарищей, которые признали независимость Косова, закрыв глаза на гуманитарные бомбардировки, разносящие демократию, но всем это до лампочки. Во всём разумном мире на нас приклеили ярлык агрессора, имидж наш скатился к чёртовой матери. Спасибо, металлическими кальмарами действовать нельзя, но экономические санкции в каком-то смысле даже опаснее. Плюс — вроде бы случайно — начали демпинг цен на нефть… а наш бюджет во многом строится на основе экспорта углеводородов, так что рубль сразу начало лихорадить. Разве можно проворачивать подобное с такой структурой бюджета, с такой импортозависимой промышленностью? И к тому же у нас теперь под боком открыто враждебное государство, хотя, повторяю, часть тамошнего населения никогда не отличалась особым дружелюбием по отношению к России. И действительно плохо то, что на Украине гибнут люди — я даже не про комбатантов, а про мирное население, которому трижды плевать и на Россию, и на НАТО, и на Евросоюз, и на Хантингтонов, и на Мирсхаймеров. Ему просто хочется, чтобы его не затрагивали чужие имперские амбиции, чтобы ему дали спокойно жить, работать, развиваться, и чтобы над домами не летали металлические крылатые кальмары.
— Когда ты рассказывала про вашу историю, тебя не очень-то тревожило, что вы там войнами приращивали территории и расширяли зону влияния, — заметил Страшила.
— Молодец, боец! — похвалила я. — Всё верно! Потому что это было давно, а двадцать первый век требует другого подхода. Глобализация-то — это не просто слова! Кстати, — прибавила я с тонкой улыбкой в голосе, — когда мы с тобой чертили карту, то я, пользуясь её малым масштабом и спецификой расположения Крыма, позволила себе не относить его ни к России, ни к Украине. По нашему законодательству — он наш. Запомни эти великие слова, греющие душу без кресала в любую стужу: Крым наш; ибо жители его провели референдум об отделении от Украины и присоединению к России. По украинскому законодательству Крым не наш, потому что у них вообще запрещено внесение изменений в конституцию с целью нарушения территориальной целостности Украины. И это, между прочим, не соответствует международному праву: в Уставе ООН, в двух международных пактах сказано, что все народы имеют право на самоопределение, а государства должны это право поощрять и ставить его выше территориальной целостности. Бумажки ООН, как ты понимаешь, в этом плане — чистая макулатура; но идея в том, что если субъекту хорошо в государстве, то он из него и не захочет выходить. А ежели захотел… — я сделала выразительную паузу, вспоминая этот птичий язык: — Ничто не должно истолковываться как санкционирующее или поощряющее любые действия, которые вели бы к расчленению или нарушению территориальной целостности или политического единства суверенных и независимых государств, соблюдающих в своих действиях принцип равноправия и самоопределения народов. Декларация о принципах международного права. А Украина этот принцип не соблюдает, ибо у неё блокирован механизм выхода из её состава; значит, и апеллировать к международному праву не имеет права, ха-ха. Мы в России тешимся этим непотребным крючкотворством, а нашей-то конституцией, чтоб ты понимал, сецессия тоже запрещена. Одностороннее решение о выходе из состава рассматривается как полное или частичное нарушение территориального единства суверенного федеративного государства и национального единства населяющих его народов.