Мы помолчали.
Страшила сложил лист, сунул его в футляр, привычно присыпал снегом, и мы побрели куда-то по заснеженному полю.
— Надеюсь, у нас там не началась война за то время, пока меня там не было, — мрачно сказала я. — Мы сейчас с тобой, боец, в равнозначном положении: оба не знаем, что происходит у нас на Родине.
Страшила не особенно весело хмыкнул, не поворачивая ко мне головы.
— Впрочем, кое-что я знаю, — безжалостно добавила я. — Если, не дай бог, начнётся война — не ядерная, а конфликт с применением неядерных вооружений — мы останемся одни. Это мы всех лезем защищать, а случись что с нами — никто не пойдёт. Зимбабве, что ли, войска пошлёт? Или Китай — три раза ха-ха… Зато мы всем гуманитарные конвои отправляем, самолёты с продовольствием, технику какую-то на безвозмездной основе, чуть ли не в обмен на бананы — причём всякую: военную, сельскохозяйственную, пожарную, спасательную. Списываем долги, накопившиеся ещё с советских времён. Так мы же сами, считай, нищие; а это всё — никакая не инвестиция и не взаимовыгодное экономическое сотрудничество, а обычная благотворительность. Что касается псевдовоенных союзов вроде ОДКБ, то они нам нужны только для обеспечения по возможности общей противовоздушной обороны. Ну а если, не дай бог, дойдёт до заварушки, союзников у нас окажется два: армия и флот, как говорится, а теперь, с учётом научно-технического прогресса, ещё и воздушно-космические силы. Снова класть своих людей. Не умеем мы загребать жар чужими руками. Потому что дураки. А вообще-то смерть любого человека — это трагедия, и если она произошла при исполнении человеком своего долга — то ответственна за неё власть, которая не смогла защитить своего гражданина. Потому что где-то не пошли на компромисс, где-то что-то упустили… Вот когда везде — и у нас, и у вас, и где бы то ни было — власть начнёт чувствовать свою ответственность за жизнь граждан, то во Вселенной будет больше мира.
Страшила негромко фыркнул.
— Дина, это только звучит красиво, — отозвался он. — Но ты ведь сама понимаешь: кто-то должен умирать за то, чтобы остальные жили. Мы, например, точно знаем, что однажды каждому из нас придётся погибнуть, и это правильно. В нас как раз для этого вкладывают силы и средства. И никто ничего не будет осознавать — да этого и не нужно. Мы не ради того… чтобы кто-то потом о нас вспомнил. Просто так надо. Нельзя иначе.
Я сфокусировала взгляд на белой линии горизонта. «Себя ты на поруки, телёнок, отдаёшь в заботливые руки того, кто точит нож, — мрачно подумала я. — Отныне он имеет власть над твоей судьбой — поверь, что он сумеет разделаться с тобой…»
— Ну ты уж поживи подольше, — едко откликнулась я. — Заодно продлишь и моё металлическое существование.
— Буду биться до последнего, — пообещал Страшила. — Но ты сама понимаешь… воин не может умереть не в бою. Это считается недостойной смертью. У нас даже те, кто всю жизнь перекладывал бумажки, в определённом возрасте меняют род деятельности.
«Ты нужен командирам для их больших затей, — продолжала цитировать я про себя. — Бессилен сильный мира без маленьких людей… Тебя зарежут? Что же: телёнок, счастлив будь, что пригодиться можешь и ты на что-нибудь!»
— А вот интересно, — сказал вдруг Страшила, — действительно: куда девают кости?
Я не сразу поняла… а поняв, замерла, но он, конечно, не заметил — и хорошо. «Братцы, — подумала я беспомощно, — ну вот что это? Как это возможно: каннибализм в человеческом обществе? И ладно бы тут, простите, были какие-нибудь папуасы, а то — акведуки, двуручные мечи, бумажные шапки. Живи — не хочу… а они жрут тела павших защитников Отечества. И не только их. Может, они вообще воспринимают войну как грандиозное человеческое жертвоприношение? Ну просто отлично!»
— Я, на самом деле, хотел бы относиться к этому легче, — заметил мой боец. — Но не могу… уже. Ладно, неважно.
Мы некоторое время молчали.
— А как бы ты решила с тем же Крымом? — неожиданно спросил Страшила.
— Сейчас от него отказываться нельзя, — ехидно отозвалась я, не задумываясь. — По крайней мере, на основе информации, которая у меня имеется. Если мы принимаем власть как исполнителя народной воли, то для народа возвращение Крыма в состав России — уже решённый вопрос. Он, если хочешь, затрагивает национальную гордость. Понимаешь, люди-то не дураки. Они не хуже товарищей с «Эха Москвы» осознают, что во власти полно воров, что экономика у нас слабая. И они даже осознают, что, упорствуя в этом вопросе, мы нарушаем международное право, ухудшаем наш имидж в мире, даём повод включать нас в разные там «оси зла» и вводить санкции. Но они также знают, что в «ось зла» нас включают и без прямого повода — те же страны Балтии. А некоторые государства, где рубят головы и руки, в «ось зла» почему-то не входят — ибо финансово повязаны с оплотами демократии; а в таких вопросах работает не международное право, а право сильного. Вот вывести б Россию на должный уровень — и с Крымом бы прокатило на ура, всё было бы в ажуре. Я тоже хочу, чтобы он у нас был, честное слово, просто не стоит он того, чтобы ссориться со всем миром и с Украиной в частности. А в данный момент у нас тупик: Запад не готов отказаться от точки зрения, что Крым — часть Украины, а мы не отступимся от своих притязаний. Встретились над пропастью два барана. Кто первым решится пойти на уступки, на компромисс? Мы или они? По логике, должен сильнейший и умнейший. Значит — точно тупик. Ну, рано или поздно мы, скорее всего, договоримся — хотя в краткосрочной перспективе ничего позитивного для наших взаимоотношений не светит. Можно, наверное, найти вопрос, в котором мы бы пошли на взаимные уступки. Запад, скажем, признал бы Крым, а мы бы в ответ организовали какую-нибудь приемлемую для обеих сторон уступку. У нас есть сферы, которые можно было бы использовать в этих целях.