— Да ты себе противоречишь, — хрипло заметил Страшила. — Думаешь одно, а поступила бы иначе. Или ты готова отказаться от своего мнения?
— Я не противоречу, — объяснила я. — Риторику не сменила и от мнения своего не отказалась: я по-прежнему считаю, что эту игру не стоило и начинать. Но теперь, когда актёры уже на сцене, сворачиваться поздно. Да, я бы предпочла, чтобы мы не нарушали международное право. Но ты спросил, как бы я решила с Крымом, если бы могла решать — значит, если бы общество доверило мне действовать от его имени и защищать его интересы. И моё личное мнение здесь никакого значения не имеет. А общество сейчас звучит в тональности крымнашества, его уже так настроили. Можно было бы объяснить, что страдает наш имидж, сотрудничество со многими странами мира — однако большая часть населения махнёт рукой и скажет, что потерпит. И даже обрадуется: у нас некоторые считают, что мы с Западом сюсюкаем и цацкаемся.
Страшила слушал молча.
— Действительно плохо только то, что люди на Донбассе гибнут, — добавила я зло. — Мирные люди. И наверняка сейчас тоже продолжают гибнуть. Сколько ещё должно погибнуть, ради чего, кто за это ответит? И даже если ответит — кому от этого станет легче? Что ни страница, то победа; кто готовил яства для победных пиршеств? Через каждые десять лет — великий человек; кто оплачивал издержки? Хоть человеческая жизнь и дороже всего, но мы всегда поступаем так, словно в мире существует нечто ещё более ценное.
Мы помолчали.
— Знаешь, Хемингуэй вот считал, что всех, кто наживается на войне и кто способствует её разжиганию, следует расстрелять в первый же день военных действий, — добавила я мрачно. — Чтобы в каждой отдельно взятой стране граждане, которых посылают сражаться, выбрали особых представителей, и чтобы они устроили первое причастие свиньям, думающим только об экономической конкуренции и о том, что на войне можно нагреть руки. И я даже иногда думаю, что эта позиция правильна. Расстреливать бы, кстати, никого, скорее всего, и не пришлось. Это как с безопасностью: хочешь мира — готовься к войне. Боец, всё, хватит бродить по холоду, иди в монастырь.
Последний рубеж: третий день третьего зимнего месяца
Всю ночь я мрачно ломала зрение о разворот очередной книги на латыни. Называлась она, если верить Страшиле, «О проповеди меча»; он открыл её наугад и положил, чтобы мне был хорошо виден текст, а свет от ёлки освещал страницы.
Я честно старалась, убеждая себя, что разные там Кнорозовы на раз-два расшифровывают язык древних майя, а это-то всего лишь латынь. Но дара самоубеждения тут явно было недостаточно.
Утром, как Страшила и просил, я разбудила его осторожным звоном, не рискуя больше использовать для этого голос. Пока он пил чай, вполголоса переводил мне эту латинскую ахинею, и я удостоверилась, что смысл от меня почти полностью ускользнул.