— Значит, война в качестве защиты, defensio, бывает просто необходима, — излагал Страшила, щурясь, — хотя бы потому что в случае ненападения жертв будет намного больше, если другая сторона нападёт сама. Не возбраняется напасть, даже если противник не нарушает заключённого мира, ибо то, что он не нападает, означает лишь, что он пока не набрал достаточно сил, чтобы это сделать. Дух святой защищает нашу республику, из чего следует, что другая сторона поддержки его будет лишена и проиграет. — Я ехидно задалась вопросом, в курсе ли дух святой, в какие жёсткие рамки его поставили. — А может ли проиграть республика? Может, не всегда благие намерения увенчиваются успехом и не всегда воздаяние наступает в этом мире; проигрыш следует считать следствием греховности населения республики. И хоть понятно, что воины противника, погибая, однозначно попадают в ад, воинам-монахам не стоит чувствовать за это вину, ибо судьба противостоящих им — лишь следствие их собственного выбора, они получают по заслугам.
Я угрюмо рассматривала текст. Даже сейчас отдельные предложения не казались мне сильно понятнее. Non enim est in hoc mundo locus remunerationis divinae…
— Дина, я, честное воинское, не понимаю, почему ты любишь читать, — серьёзно сказал Страшила. — Я в целом примерно так и чувствую, но когда видишь эти тезисы в записанном виде, притом на них предлагается выстраивать проповеди — становится как-то мерзко.
— А потому что есть хорошая литература, которая достойна потраченного на неё времени, — мрачно ответила я. — А есть скверные пропагандистские книжонки, которые стоит читать разве ради того, чтоб раздраконить там каждый тезис. Но ты, кстати, верно подметил: в написанном виде разрывы между звеньями логической цепи особенно очевидны. Вот когда не читаешь, а слушаешь, тогда авторитет говорящего, условно этос, и эмоциональная окрашенность его речи, так называемый пафос, спокойно скрывают несовершенство сути, то бишь логоса. Риторика по Аристотелю. Боец, ты можешь принести мне из вашей библиотеки что-нибудь нормальное? И желательно не на латыни.
— Да они не понимают, что я у них прошу, — проворчал Страшила. — Я вообще попросил дать книгу, где бы обосновывалась необходимость убивать антитеистов. Надеялся, что ты прочтёшь, и у тебя в разуме что-то сдвинется от рукописного слова.
— А они тебе дали удочку, а не рыбу, чтоб ты изучил тезисы и мог лично прочитать мне проповедь! — развеселилась я. — Не знали они, бедные, что сам ты и притрагиваться к книжкам этим не стал бы по доброй воле! Я, боец, и печатное-то слово наделяю доверием, только если оно согласуется с моими убеждениями, которые я до этого тщательно отобрала и проанализировала. Так что не переубедить меня такими книжонками, не надейся.
Потом мы пошли звать Чупакабру на тренировку. Мы ухитрились появиться в тот момент, когда он молился; и он, впустив нас, попросил немного подождать, опустился перед витражом, за которым светило солнце, на колени и замер, сцепив руки перед грудью и закрыв глаза. Я даже не знала, кто чувствовал себя при этом более некомфортно: я или Страшила, который сидел на матраце и упорно рассматривал пол. Хорошо ещё, что мой боец не считает нужным вытирать коленями паркетные доски, молясь воображаемым сущностям.
— Как здоровье? — жизнерадостно спросил Чупакабра, пока мы шли к лабиринту.
— Отлично, — лаконично ответил Страшила, покосившись на меня.
— Сейчас, брат, по общему мнению допросы мягкие стали, — со знанием дела заверил Чупакабра. — При покойном-то Луковке было ух! Он в конце жизни даже, говорят, хотел суставы всем выворачивать на случай попадания в плен — чтобы там, в плену, во второй раз легче было: тогда, мол, как по накатанной идёт. Его Щука отговорил под соусом того, что, дескать, не надо мотивировать воина попасть в плен.
— Это Луковка такое предлагал? — хмыкнул Страшила. — Помню… он был с приветом.
Они принялись ругать дурацкие инициативы прежнего магистра, коих оказалось предостаточно, и восхвалять мудрость и заботу непревзойдённого Катаракты. Может, в сравнении с атасом, который они тут расписывают, сейчас всё и мягко, а только хорошо всё-таки, что я ухитрилась вырубиться.
Мой боец временами с опаской посматривал на меня, но я никак не реагировала.
— А с чего тебя вообще на трибунал-то потащили? — с любопытством спросил Чупакабра. — Можешь не отвечать, если личное.