— Да почудилось какому-то умнику, — с досадой сказал Страшила. — Он якобы слышал через дверь моей комнаты, как девушка плачет, и счёл своим долгом отправить заявку. Видать, допился до потери разума, а мне отвечать за то, что ему мерещится.
— Ну и чего?
— Ну и вынесли вердикт, что Дина живой душой не обладает, так что говорить и плакать не могла, — неохотно ответил Страшила; Чупакабра искоса окинул меня взглядом. — Только я в это всё равно не верю, если что.
Я уж и сама запуталась в слоях лжи, которые подавались как правда, и наоборот.
На тренировке Страшила вроде бы двигался, как обычно, однако после сразу лёг спать и весь день пребывал в объятиях Морфея. Проснулся он, когда день уже клонился к вечеру, сбегал на ужин, и беседовать на разные интересные темы мы снова ушли в лес.
— Ну вот что ты делаешь с режимом? — беззлобно ворчала я. — Это плохо и неразумно. Ночью человек должен спать, а не шляться по холоду.
Страшила кусал губы, чтобы не засмеяться: поскольку на Земле я сама безжалостно нарушала режим (как и большинство студентов), то и свои увещевания произносила подчёркнуто елейным и лицемерным тоном.
Мой боец прислонил меня к лапам ели и вытянулся на лежанке. Руки он с наслаждением закинул за голову, касаясь земли кончиками пальцев в перчатках. «На его-то кресле-матраце так не полежишь, спинка мешает», — невольно отметила я.
— Ты себя точно хорошо чувствуешь?
— Отлично, Дина, — весело улыбнулся мне Страшила. — Не волнуйся.
— Да я уж после того трибунала знаю, как ты умеешь притворяться, — проворчала я. — Чуть сама не уверовала в то, что не могу говорить и плакать.
— Так то на трибунале, — обиделся Страшила. — А то тебе. Вот не говори, что ты никогда не лжёшь.
— Ещё как лгу, — не стала отрицать я. — Хотя правду, как утверждал Иешуа Га-Ноцри, говорить легко и приятно, но лгать бывает очень весело. Стыдно, только когда собеседник очевидно искренний. Я тогда использую формулировку NCND — neither confirm nor deny. Знаешь, есть такая практика при транзите ядерного оружия — ни подтверждать, ни опровергать наличие его на борту. Из-за неё, кстати, распался АНЗЮС, когда Новая Зеландия запретила транзит ядерного оружия через свою территорию. Ну а государство-то обманывать сам бог велел.
Обманывать государство было чаще всего полезно и для общественного блага. Например, есть правило, что если делаешь татуировку, то потом в течение года нельзя быть донором: разумно, потому что многие накалывают тату не пойми какой иглой, не пойми как и не пойми где. Бесполезно было бы объяснять, что я ходила делать перманентный макияж в проверенный салон, где процедура стоит, наверное, столько же, сколько донорское кресло, и что индивидуальный пакет с иглами, пигментами и прочим распечатали при мне, а после сеанса выбросили; меня бы просто завернули к двери. Так что я позволила себе солгать, что свежих татуировок у меня нет, зная о возможной ответственности.
Надо было и дома наврать, что губы и веки временно опухли из-за простуды, а то мама, как раз тогда ударившаяся в чрезмерную религиозность, долго ещё корила меня, что я татуировкой опорочила образ божий в себе, попутно продемонстрировав пренебрежение к тому, чему меня наделили от природы. Я в ответ ехидствовала, что для сохранения первозданности образа божия в облике надо бы податься в нудисты, а то что это: как писал Вознесенский, «голый, созданный в холоде леса, поправляя Создателя дерзко, вдруг — оделся».
Мне всегда было интересно, как нетерпимость к татуировкам под таким вот предлогом уживается в умах иудеев и мусульман, которые процедурой обрезания как будто тычут Всевышнему в нос, что зря он при создании мужчины не убрал с эскиза крайнюю плоть: всё вручную за него доделывать приходится. Про варварское женское обрезание, которое практикуют особо «просвещённые» народы, и говорить нечего.
— Дина, — сказал Страшила, глядя в небо. — А что есть истина?
Он так и сказал: «что есть».
— Ну ты даёшь стране угля, ясноглазый мой! — вырвалось у меня. — Приехали! Товарищ Пилат, я-то откуда знаю? Я тебе, кажется, говорила, что философию считаю псевдонаукой, а истина в твоём вопросе — это чисто философская категория.
Однако Страшила сверлил меня пронзительным взглядом, и я нехотя порылась в памяти. Хоть я и считала почти всю философию субъективными бреднями старых серьёзных ослов, но немного в этих бреднях всё же разбиралась. Правда, изучать религии мне нравилось больше, потому что там градус неадеквата был не в пример выше.