— Дина, ну я не знаю, как доказать тебе, что солнечный свет исходит от солнца! — засмеялся Страшила. — У бога, когда он творит чудо, появляется сияние вокруг головы, визуальное проявление духа святого. Устроит это тебя как аргумент в пользу его существования?
— Да, а лунный свет исходит от луны, — съехидничала я. — А вообще-то луна его только отражает. Всё надо проверять, даже то, что кажется очевидным. И к слову, если ты вдруг начинаешь видеть ореол вокруг предметов, всякие там ауры, то стоит обратиться к офтальмологу, ибо это может быть первый признак начинающейся глаукомы.
— Что ты сказала? — в крайнем изумлении спросил Страшила. — Я ведь тебе об этом не говорил!
— Да я и сама знаю, у бабушки была глаукома.
— Да нет… — качнул головой Страшила и, поколебавшись, объяснил: — Вроде бы Щука в юности как-то так пошутил в столовой, его и на допросы потом таскали, но он вывернулся. С тех пор и зовём его Катарактой.
— Но катаракта и глаукома — это разные болезни, — проворчала я, мрачно думая, что мне очень нравился бы их магистр, если бы он не таскал на допросы конкретно нас. — Хотя не исключено, что ореолы бывают и при катаракте… вообще-то это слово означает «водопад»: может, при этой болезни размыты контуры предметов, как если бы смотреть на них сквозь падающую воду. И что, прямо настоящее свечение вокруг головы?
— Настоящее яркое свечение, — серьёзно заверил меня Страшила. — Честное воинское.
— Я слышала о цирковом артисте, выступавшем перед Первой мировой под псевдонимом «человек-светляк», — возразила я. — Он жонглировал факелами, а потом в цирке гасили свет, и оказывалось, что у него светятся голова и руки. Полагаю, это был фосфор, очень вредная штука, но у бедного артиста не оставалось выбора: незадолго до этого он неудачно сломал ногу, и если бы он не придумал нового трюка со своим участием, то его бы выгнали. Обставили всё в лучших традициях пиара: артист сходил к врачу, спросил, с чем может быть связано свечение, врач ничего не обнаружил, но по городу, разумеется, сразу же поползли слухи. Пока я лично не увижу этот нимб, то не поверю… да и тогда это ещё под вопросом. Наплевать на богов, боец, давай лучше споём на пару. У нас будет прямо фольклорный классический костёр с песнями. Гитары жёлтой не хватает, но я-то — лучше любой гитары. Давай: ни славы, и ни коровы…
— Какой ещё коровы?
— Не спорь, просто повторяй. Ни славы, и ни коровы, ни тяжкой короны земной…
Страшила с видимым стеснением спел. Не фальшивя, но тихо.
— Отлично! Пошли мне, Господь, второго, чтоб вытянул петь со мной!
И начался какой-то походный сюрреализм: мой боец сидел на лапнике, прислонившись спиной к мёрзлой коре давно облетевшего дерева и держа меня на коленях, мы с ним смотрели на горящий костёр и дуэтом распевали заунывные песни. Причём вскоре наловчились: сначала Страшила слушал, как я пела первый куплет, потом мы исполняли его вместе, и шли дальше.
Трек-лист был… специфический. После Высоцкого начался уклон в суровый ура-патриотизм. Какие тексты!.. я невольно пожалела, что меня не слышат мои одногруппники: вот бы они удивились! Но стесняться я не собиралась. Песня должна быть к месту, а мне в этом лесу почему-то хотелось петь «Любэ». А ещё мы исполнили «Новую зарю»: она запала мне в душу своим самым настоящим суровым патриотизмом, которому совершенно не мешала попутная критика сложившегося порядка. «Широка ли наша Родина-мать, высоко и президент — наш отец, можно было б тыщу лет воровать, но когда-то наступает — эх, наступает новая заря, жить, ребята, хочется не зря»… Хотя вообще я не любила творчество Газманова, а его песню «Офицеры» считала откровенно странной ещё до того, как прочитала критический разбор оной Юрием Поляковым и увидела в интернете первый вариант её исполнения со «зверем в последней агонии» «в ночь у Белого дома».
Страшила довольно быстро распелся и перестал стесняться, что я полностью одобряла. Петь дуэтом мне нравилось даже больше, чем сольно. Хотя самый шик-то — это, конечно, хором за столом, когда люди ещё не успели напиться. Чего мы с отцовыми земляками и сослуживцами только не исполняли на наших застольях, сотрясая картонные стены бывшей казармы! Мама терпеть не могла пьяные песни и их исполнителей; мне же этих батиных друзей было в большинстве своём глубоко жаль — если они не являлись поздно вечером и не пели своих песен после одиннадцати. Некоторые из них были людьми откровенно слабыми — именно тогда я начала понимать, насколько. Не дай бог один раз побывают в интенсивном стрелковом или «операции» уровня захвата курятника, которую даже боем назвать нельзя; всё — потом до смерти будут рассказывать за стопочкой о своих подвигах, подбавляя в свои рассказы такого экшена, что слушателя мороз подирал по коже.