А однажды батя явился домой не вяжущий лыка, чуть ли не на четвереньках, и с ним был какой-то его старый друг, тоже пьяный в стельку. Маме на следующее утро надо было идти на работу, а они всё пили и пили (нормального человека уже давно стошнило бы), фальшиво пели, кричали что-то. Я предлагала маме вызвать наряд полиции или дежурного с КПП, но она не решалась, боясь, что руководство городка сможет воспользоваться этим фактом, чтобы нас выселить. Тщетно я растолковывала ей, что она мелет чушь. Разве выселили добродушного дядю Меркушева, пившего по-чёрному и умершего от сердечного приступа несколько лет назад? Или белоруса Шумило, который сейчас не пьёт только потому, что два года назад чуть не умер в больнице из-за проблем с печенью, изнурённой постоянными попойками? Но всё было тщетно: мама продолжала сидеть и молча плакать, что страшно меня бесило. А часам к двум ночи батин друг стал громко требовать турецкого кофе, и батя сначала пытался его унять, но потом явился к нам с пьяной просьбой сварить ему этот самый кофе. Мама вышла и принялась с помощью надрывно-повышенных тонов объяснять его другу, что она думает о человеке, который мешает уснуть больной работающей женщине. Будь она моложе, наверняка бы просто хватила недопитой бутылкой водки об пол: я помнила, как она прервала таким образом матерную пьяную беседу двух моих родных дядьёв и припечатала все их возражения грозным: «Брат придёт — уберёт». Но здесь она просто просила уняться, и это было неэффективно: друг пел, а батя объяснял, что они знакомы с училища и с тех пор не виделись. Я сначала, если честно, даже веселилась: очень смешно было слышать, как этот алкаш произносит «В» в батином имени как английское W, и получалось что-то вроде «Уася». Но к трём часам ночи мне всё это надоело, да и поведение мамы откровенно выводило меня из себя, так что я тоже пришла в комнату и наконец увидела, с кем имею дело: круглоголовый высокий человек довольно противной наружности. Препираться и ругаться с пьяными я не стала, просто объявила, что сейчас вызову дежурного или сразу коменданта; мама разозлилась и попыталась вытолкать меня из комнаты, я резко указала ей, что она-то может делать, что хочет, но из-за её мягкотелости не спит и её дочь; и лучше б она выталкивала не меня, а нашего пьяного гостя. Сам гость, ничего не понявший, хотел было лезть целоваться, и я с удивившим меня саму хладнокровием приготовилась вытащить нож из подставки для посуды, которая очень удобно располагалась справа. (Потом я, наверное, с неделю, как поручик Ромашов, представляла себя со стороны, и в целом картина мне весьма и весьма нравилась: хоть 3D-скульптуру делай). Батя с ругательствами оттащил своего земляка, я силой увела маму спать, и только тогда друзья-однокашники начали медленно укладываться; унялись они лишь к четырём утра.
Впрочем, в принципе я относилась к батиным друзьям вполне лояльно и с удовольствием присоединялась к их пению, если это не происходило в слишком позднее время.
Короче, я использовала весь свой обширный застольный репертуар на полную катушку. Воин-монах Страшила в том числе попытался заказать у меня религиозные песнопения; я поразмыслила и научила его «Прогулкам по воде»: он явно ожидал чего-то иного и на тему религии больше не заикался. Сама я, однако, пришла в восторг, слушая со стороны, как у меня выходит имитировать звоном эти роскошные гитарные переборы. А лучше всего у нас получился «Ясный сокол на снегу». Причём во второй раз мы пели на два голоса: Страшила — как в первый раз, а я подстраивала тему под него. Вышло отменно: нам вдвоём можно было бы петь в электричках — подавали бы даже скупые рыцари с зачерствевшими сердцами. Недоставало только чистого спирта, чтобы разлить по кружкам на всех для пущего антуража. Но это, конечно, к лучшему. Ещё мне не хватало спаивать моего бойца!
Допев, я оценила со стороны сам текст и наше исполнение и невольно расхохоталась.
— Ты чего?
— Да ну, — отозвалась я сквозь смех. — А тебе не забавно? Такие песни должны бы петь поддатые пятидесятилетние мужики — кряжистые, суровые, с советским прошлым. А мы сидим и тянем грустное: «Нет дороги мне назад, только снег да лунный свет». Тебе же всего семнадцать, у тебя вся жизнь и даже юность впереди! Покуда в сердце быстро льётся кровь, всё в мире нам и радость, и отрада!