Страшила молча улыбнулся, и мне стало неуютно, ибо это не была улыбка молодого парня, который мог бы спеть: «Паду ли я, стрелой пронзённый, иль мимо пролетит она». Да я сама в семнадцать лет пела и творила много чего странного, но у меня на лице хотя бы наблюдался отпечаток подростково-юношеского максимализма! И у людей, с которыми я в то время тусовалась, тоже. А вот у Страшилы его сейчас не было.
— Ну чего ты такой серьёзный, а? — жалобно мяукнула я. — Ясный сокол, блин, на снегу, одинокий, как и я! Ты не одинокий, у тебя есть я. Я вообще-то обладаю субъектностью.
— С этим не поспоришь, — согласился Страшила со смехом, от которого мне стало легче. — Обладаешь — и ещё какой.
— То-то! — гордо звякнула я. — И потом, это у нас в песне одинокая луна. А у вас их две. Так что ты по умолчанию не можешь быть одинок.
Мы посмеялись, глядя в вечернее небо. Луна на нём, правда, как нарочно, была только одна; на миг её контрастно прочертило чёрным силуэтом летящей птицы.
— Заметила птицу?
— А то. Это был святой дух в облике голубя. Боец, а ты хотел бы быть голубем? Мне всегда была интересна мотивация святого духа стать именно этой птицей, драчливой и роющейся по помойкам.
Страшила укоризненно посмотрел на меня, и этот его взгляд показался мне таким забавным, что я взвыла от хохота.
— Ну что ты кощунничаешь? — сказал он с упрёком. — Нельзя хулить святого духа, это страшный грех.
— Да я просто смеюсь, в этом нет кощунства, — авторитетно объявила я; святой брат Страшила и впрямь не имел представления о настоящей хуле на святого духа, какую я старательно изобретала и озвучивала в тринадцать лет, и я решила оставить его в неведении, чтобы совсем не шокировать. — Чего ты боишься: что за ёлкой сидят потенциальные доносчики? Или что дух святой шарахнет меня за смех молнией? И-и-и, милай…
— Смеяться над ним тоже нельзя, — проворчал Страшила.
— Смеяться можно над чем угодно, — возразила я с глубоким убеждением. — Кстати, друг мой: если мы всерьёз принимаем, что Христос мог творить чудеса, он был тот ещё юморист. Помнишь, он сделал брение, чтобы вылечить слепого? Там соль в том, что в субботу-шаббат запрещено делать тридцать девять видов работ. Не выходит портной с иглой из дома, или переписчик с пером; и местные сутяги кодифицировали все эти работы до адского буквализма. Скажем, нельзя в субботу выносить из дома масла больше, чем для умащивания фаланги пальца новорождённого младенца; или записать более двух букв, хоть правой рукой, хоть левой; или плевать на землю и растирать плевок — это вроде как возделывание земли. Там на эту тему прямо целый трактат в Талмуде, он так и называется: Шаббат. — Меня безумно умиляла принятая вёрстка страниц Талмуда, где текст был окружён комментариями «мудрецов», кои я полагала уморительнее шуток эстрадных комиков. — Так вот Христос чертил в субботу прутиком по земле, делал это самое брение и рассказывал притчи про овцу, упавшую в колодец. Поэтому фарисеи и бесились. Иисус-то в этой парадигме мог исцелить слепого одним словом, но решил демонстративно приколоться, хотя знал, во что эти приколы выльются рано или поздно. Поэтому я его уважаю — да даже хотя бы как лирического героя, который дал люлей дьяволу, сошёл в ад и вытащил оттуда кучу народа. В чудеса его я, к сожалению, всерьёз не могу верить, но он в любом случае был нормальный мужик; и я всё-таки топлю за то, что с помощью концепции ненасилия люди смогут организовать рай на Земле.
По тяжёлому вздоху Страшилы я поняла, насколько уже достала его этой темой.
— Вот что тебе сдалась эта концепция?
— Ага! — обрадовалась я. — Ты уже начинаешь учить меня, во что мне верить, а во что нет. Правильно сказал Христос: не мир я принёс, но меч. Вот об этом и писал Толстой: если один человек из семьи, поняв учение, отказывается дать клятвенное обещание, или быть судьёй, или идти на суд…
— То его убьют, и ничего он никому не докажет, — сказал Страшила с досадой.
— Да, были времена, когда таких вот блаженных и впрямь отдавали, скажем, на съедение львам: и, с логической точки зрения, разве не должно было это вырвать учение с корнем? А оно жило и процветало. Возможно, дело в том, что запретный плод сладок, однако запретный плод, за который тебя публично казнят для забавы толпы, резко теряет привлекательность. Но просто суть в том, что когда человек не пытается защититься, то тебе становится неловко его бить — во всех смыслах: ты же вот не можешь ударить мечом безоружного. — Страшила смотрел на меня со скептицизмом, и я вспомнила, как он абсолютно спокойно бил, пусть и не мечом, Серу и Мефодьку, которые не были вооружены и не всегда пытались защититься. — Ну всё равно же неловко, неприятно бить того, кто сознательно не защищается, разве нет? И если погасить в самом себе агрессию — то по идее, если все «отзеркалят» эту стратегию, то наступит Царство божие: культура, мир и любовь.