Я молча уставилась на него. «Ты что несёшь? — подумала я. — Кто что встраивал — Шеварднадзе, что ли?»
Мне показалось, что от меня остались одно только зрение и лихорадочно соображающий разум.
— Я поняла, что ты имеешь в виду, — сказала я наконец. — Интересная аналогия, хотя и не очень корректная… но интересная. Тогда следует, наверное, говорить не только о девяностых, но и о конце восьмидесятых. И не только о внешней политике, но и об общей ориентированности внутренней. М-да… мехи старые. Сразу разорвались — в декабре 1990 года. Но с сортом вина ты немного ошибся. А может, не так уж и ошибся… Дай подумать.
— Попробуй размышлять вслух, — предложил Страшила с улыбкой. — Мне так легче будет следить за ходом твоей мысли.
Я хотела ехидно осведомиться, разве у меня не выразительная мимика, но не стала, поглощённая размышлениями.
— Нет, без шуток, очень интересная аналогия… Каялись, отдавали верхнюю одежду вместе с рубашкой — особенно в этом преуспел товарищ Шеварднадзе, чьё имя не рекомендуется произносить у нас в институте… Помнишь, боец, соглашение о разграничении морских пространств в Беринговом море?
— Ты не мне говори, — сказал Страшила. — Просто рассуждай, я тебя и так слушаю.
— Ну окей, — мрачно хмыкнула я. — Всегда было интересно, что будет, если похерить судебную и правоохранительную систему: а не додумалась, что ведь у нас такое по факту было в девяностые, когда всё похерили. А что до вас, Михаил Сергеевич, — добавила я ехидно, — я бы, пожалуй, всерьёз предположила, что вы были ведомы учением Христа. У вас так всё славно получилось, ёлки-мигалки, точно по Христу: просят нас уничтожить ракеты средней и меньшей дальности, от пятисот до пяти тысяч километров дальности — а мы им к рубашке ещё и верхнюю одежду: «Оку» на четыреста. Не говоря о множестве других замечательных эпизодов. А я-то всегда считала, что ведо́мы вы, товарищ Горбачёв, были иным: по Виктору Исраэляну, ваш приход к власти предсказывали в приватных разговорах ещё в восемьдесят четвёртом году американские функционеры вроде вице-президента Джорджа Буша. Ну а самый христианин — это алкаш и плясун Ельцин. Чуть Курилы не подарил — спасибо ФСОшникам и Коржакову, что они его в Японию не пустили… А как он на саммите «Россия — НАТО» в девяносто седьмом году объявил, что «всё то, что у нас нацелено на страны, которые возглавляются сидящими за столом — снимаются все боеголовки» — вот это было сильно, а? А в Швеции что нёс, из той же серии? В МИДе потом люди седели, думая, как дезавуировать это щедрое заявление. Придумали потом, что мол, это перспективы сокращения мирового ядерного арсенала, и то при определённых условиях. Мы, конечно, тоже за разоружение — но ведь не в таком же виде! Мы же не ЮАР, чтобы разоружаться в одностороннем порядке. Зеркально — можно и нужно. Трезво. Последовательно. Как мы, собственно, сейчас и выступаем за это. А не так, как при Козыреве… изображать юродивых. Чтобы Клинтон задыхался от смеха, глядя на несущего всякий бред Ельцина. А как мы благостно верили на слово, что НАТО не будет расширяться на восток, а? Пусть слово ваше будет: да, да, нет, нет, а все договоры, соглашения — это от лукавого. Взгляните на птиц небесных: ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, ни тем более заключают между собой договоры о ненападении — и ничего, живут. Только вот иногда филины едят корольков, а соколы — голубей. Вот когда ласточки, трясогузки и аисты начнут дружить на равных с белоголовыми орланами — то это, наверное, и будет подлинное Царство небесное. Но так этого не будет!
«Блин, а ведь укладывается, — думала я с ужасом. — Вплоть до Примакова вполне укладывается в концепцию подставления второй щеки и отдавания верхней одежды. Конспиролога Олежку бы сюда — он бы живо выявил масонский след».
Страшила наблюдал за мной с улыбкой.
— В этой логике есть один изъян, — сказала я. — И существенный. Намерения-то у товарищей, разваливавших Союз, не имели ничего общего с идеями христианства. Сходство есть только в их поступках.
— Кто-то говорил, что прикрываться можно хоть идеями защиты экологии, — возразил Страшила. — И искренне желать добра своей стране. А на деле получается евгеника, и называют это расизмом, а не любовью к Родине.