Я молча обдумывала его слова.
— Боец, ты меня прости, — сказала я наконец, — я ж, наверное, достала тебя до печёнок этой долбаной сатьяграхой. И спасибо тебе: я многим мозги этим парила, но ты первым придумал такой аргумент… это же, считай, почище компьютерного моделирования. Если у меня когда-нибудь снова будет такой залёт, просто скажи мне слово «перестройка». Ей-богу, я понимаю теперь Победоносцева: это чертовски опасное учение; вот вроде я умный человек, без лишней скромности, и всё равно… А Каифа — дурак: зачем такие крайности, а? Неужели нельзя было устроить в Иерусалиме что-то вроде пресс-конференции и там в открытой полемике раздраконить эти идеи? Пригласить умных людей, а не тех баранов, они бы Джизусу живо растолковали, что к чему. Или даже, — я невольно прыснула, — сделать в стиле наших политических ток-шоу. Знаешь, когда с одной стороны приглашают авторитетных экспертов и мастеров «галопа Гиша», а с другой — косноязычных, плохо говорящих на русском языке защитников точки зрения, которую надо публично дискредитировать. Народ бы повеселили, а имя Иисуса произносили бы только в контексте, что это, мол, тот самый, над чьими идеями ухохатывались фарисеи в прямом эфире под смоковницей. И всё! А Каифа, кстати, хоть и дурак, а всё равно умнее меня, потому что сразу понял то, до чего я не могла додуматься двадцать лет.
— Я рад, что ты наконец разобралась, — сказал Страшила; он смотрел на меня как-то настороженно.
— Разобралась… — проворчала я. — Лучше поздно, чем никогда… и то верно.
Страшила наклонился ко мне:
— Дин, да ты чего? У тебя голос такой стал…
— Да просто… — я попыталась изобразить звоном смех. — Просто это, наверное, было последнее, что оставалось от моей детской веры, боец. Это была… финальная моя надежда, после того как я убедилась, что бога нет. Мне так-то, не буду лгать, плохо без великого архитектора Вселенной: я понимаю прекрасно, почему люди в него верят. И я втайне надеялась на доказательство Канта: что нравственный закон в человеке всё-таки от… нормального, так скажем, вменяемого Абсолюта; и неосознанно хотела найти его или создать через это толстовство… а теперь у меня вообще ничего не осталось. Раз нравственный закон ведёт… к такому, как в девяностые было. Ты не думай, я на тебя не в претензии, рада, что разобралась… но всё равно… Вот скоты, — я снова засмеялась каким-то жалобным смехом и с ужасом поняла, что сейчас расплачусь, — «меченый» с Эдиком Шеварднадзе и иже с ними… Ты посмотри: последнее из сердца, сволочи, рвут…
И тут вдруг у меня как будто душу захолонуло со страшной, жуткой силой. Даже голос пропал на мгновение — в буквальном смысле. Я только и смогла, что отчаянно, придушенно звякнуть.
— Дина, что такое? — мигом насторожился Страшила.
— Мне страшно, боец, — отозвалась я чуть слышным шёпотом. — Я что-то чувствую. Как перед появлением Мефодьки, только теперь сильнее. Намного. Видимо, это и называют — чуять опасность. Я чую. Может, это мнительность моя, но мне очень страшно.
Страшила бесшумно извлёк меня из ножен, положил их на землю и принял стойку, перехватив рукоять обеими руками. Потом скинул с головы капюшон, чтобы он не закрывал ему обзор, и чуть прищурился, обводя лес пристальным взглядом. От пламени костра на ржавую хвою елей летели неровные пляшущие отблески, и в этой игре света, в сплетающихся тенях чудилось разное, будившее древние страхи перед темнотой и ночным лесом, так что меня почти колотило от ужаса. При желании там можно было разглядеть и оборотня, и ведьму, и всякую чертовщину из легенды о Данко.
Я еле слышно жалобно зазвенела: мне по ощущениям казалось, что сейчас появится как минимум морра Туве Янссен. А что, если из-за ёлки выглянет настоящая смерть в серо-розовом платье и с пламенеющей косой?
Страшила чуть сильнее сжал рукоять, не переставая вглядываться в окружавший нас ночной лес.
— Дина, родная, не бойся, ты что? — произнёс он тихо.
— Как ты меня назвал? — переспросила я ошалело, тут же позабыв все неподобные трусливые мысли о моррах и смертях в платьях бохо.
Страшила молча улыбнулся.
«Ну всё, — подумала я, чувствуя, что плевать мне стало на предчувствия и хищные костлявые лапы елей. — Пусть только появится кто-нибудь. Я своего братюню в обиду не дам. Гром гремит — и даже бес быстро сваливает в лес! Не боимся никого, даже чёрта самого! Я ему рога-то отпилю ультразвуком!»