Оценка «сумасшедший» относилась не к тому, что Страшила по какой-то причине сохранил нарисованную нами карту, а к тому, что он, подойдя к акведуку, перекинул ножны за спину, благо к ним был пристёгнут ремень, несколько раз сжал и разжал пальцы, как будто разминая их, и полез наверх.
— Ты чего делаешь? Ты в своём уме?
— А что? — отстранённо спросил Страшила, осторожно, но быстро взбираясь по акведуку; его в основном заботило, как бы не оступиться, поэтому голос у него звучал довольно странно. — Антрополог сказал бы, что в тебе говорят твёрдые, насаждённые обществом убеждения — как должно ходить человеку.
Он в точности процитировал мне мои же слова, которыми я недавно объясняла, почему ему некомфортно выйти на люди без его чудо-пояса.
— Если ты сорвёшься вниз, я из тебя сделаю котлету, — пообещала я.
Страшила рассмеялся:
— Хочешь податься в ритуальщики?
— Иди ты лесом с вашими дурацкими обычаями! — разозлилась я. — Из любого безобидного выражения сделает какую-то чернуху!
Страшила не ответил — он как раз долез до верха и теперь осторожно устраивался на покрытой снегом «крыше» акведука. Я поражённо замолчала. Я, конечно, помнила того романтика-воина, сидевшего чуть ли не на этом самом месте с мечом на коленях, и догадывалась, что он не один такой — и что, видимо, на этот акведук где-то есть выход. Но я не ожидала, что снег на крыше акведука будет весь сплошь испещрён следами! Причём по размеру отпечатков обуви было ясно видно, что половина из следов — детские. Так что если не допускать, что по ночам сюда приходили танцевать какие-нибудь карлики или маленькие тролли, оставалось предположить одно: сюда постоянно лазили и дети, и взрослые. И скорее всего, именно из военного монастыря.
— А я думала, акведук открытый, — сказала я. — В том смысле, что вода в нём течёт под открытым небом…
— Хороша бы тогда была эта вода, — отозвался Страшила так мягко, что нивелировал этим всю насмешку. — С листиками-прутиками и всякой дрянью…
— У нас есть и открытые, — возразила я. — Может, там фильтр ставят…
— У него есть открытые участки, — сказал мой боец, подумав. — Но туда идти далеко.
Мы некоторое время сидели молча. Было очень тихо.
— Чего сидим, кого ждём? Зачем вы вообще сюда лазите?
— А ты не понимаешь? — удивился Страшила.
— Нет.
— Тут здорово, — объяснил он. — Ты разве не чувствуешь?
— Нет, — сухо ответила я. — Мне ещё понятно, почему руферы поднимаются на крышу в тёплое время года, чтобы посмотреть на красивый город и какое-нибудь там рассветное или закатное небо. Сама лазила посмотреть на просыпающийся город в мае — не Дубай, конечно, но всё равно незабываемо. Смотришь на утреннюю Москву, а она как будто дышит — и внизу, как бы под шкурой города, тоннели метро, как кровеносные сосуды, и Д-6, этакая сонная артерия. Поворачиваешь голову — а там, ты знаешь, бункер Сталина, а там видны семь сталинских сестёр, и Москва уже начинает оживать, просыпаться… Когда знаешь историю города, смотреть на него можно бесконечно. А вот лезть зимой на холодный каменный акведук, чтобы любоваться мрачным лесом, рискуя поскользнуться, упасть и сломать себе шею… этого удовольствия я не понимаю.
Страшила вздохнул.
— А мне нравится, — сказал он просто.
— Ну это очень хорошо, что тебе нравится, но ты, главное, не упади вниз.
— Да полно тебе, чудила! — засмеялся Страшила и рывком вскочил на ноги, так что я взвизгнула от неожиданности. — Или ты думаешь, что я сюда впервые залез?
И он чуть ли не бегом кинулся к монастырю — прямо по акведуку, по аккуратной протоптанной тропочке. По ней ходили так часто, что снег там слежался, а значит, вполне мог быть скользким. А на такой верхотуре даже и особой скользкости не надо: поскользнёшься — и оревуар, вниз без парашюта.
— Осторожнее, моль небесная! — шипела я; мне из-за надплечья Страшилы казалось, что акведук ещё у́же и выше, чем он был на самом деле. — Хоть бы перила какие-нибудь сделали, раз это у вас такое популярное место! — Мой боец искренне рассмеялся, приобернувшись ко мне, и я тут же накинулась на него: — Под ноги смотри, дуремар! Упадёшь — костей не соберёшь!