Мой боец посмотрел на меня с укором.
Первым делом он отправился в предбанник зажигать восковую свечу, выданную ведьмой. Правда, сквозняк в комнате тут же затушил её пламя, так что Страшила, немного поколебавшись, впервые за всё время закрыл форточку.
— Значит, когда я велю закрыть окно, чтоб не спать на морозе, ты отговариваешься правилами монастыря, — сказала я мрачно, глядя на то, как он бережно несёт к тумбочке зажжённую свечу, прикрывая её пламя ладонью. — А как ведьма что велела, так правила можно и похерить. Ты откуда знаешь: может, в этой свечке мышьяк? В одной книжке так пытались отравить принца Вильгельма Оранского. Чем эта свеча пахнет?
— Ничем, — отмахнулся Страшила. — Ну какой ещё мышьяк?
— Самый обыкновенный! — взъярилась я. — Арсеникум, атомный номер 33! Шагом марш мыть руки после этой свечки, и как следует!
Далее перед нами встала проблема. Ворониха сказала, что травки нужно заваривать; Страшила уверенно процитировал её лаконичное наставление: «Кипяточком зальёшь — три минутки настоится». Но сколько именно брать травы, сколько кипятка заливать — такие мелочи ведьма уточнить не удосужилась.
— Попробуй щепотку на стакан, — хмуро посоветовала я. — Если от неё с тобой ничего не случится, заваришь ещё.
Страшила осторожно наклонил мешочек над стаканом. И то ли у него дрогнула рука, то ли он просто не рассчитал — короче, в стакан высыпалась едва ли не половина мешочка.
Мой боец поднял на меня растерянные глаза.
— А если это знак? — сказал он нерешительно.
— Приехали! — в бешенстве закричала я шёпотом. — Вот как знала: где ведьмы, там сразу начинается вся эта муть про интуицию и знаки! Травки так не пьют, заруби себе на носу! Давай высыпай обратно.
— Нельзя, в стакане же были капли воды, — виновато объяснил Страшила. — Тогда всё содержимое начнёт гнить. А выбрасывать жалко. Она готовила…
— Да пожалуйста! — совсем осатанела я. — Готовила она, подумаешь, перенапряглась! Хоть всё заливай водой и пей! Вперёд! Только если подохнешь тут от передоза, потом не жалуйся!
Всё Страшила заливать не стал, но то, что уже насыпал, ушёл заваривать. К моему злорадству, в комнату он вернулся, держа стакан в вытянутой правой руке и выразительно зажав нос левой.
— Дина, это пить невозможно! — возмущённо обратился он ко мне. — Дохлятиной какой-то пахнет, честное воинское!
— Ну так выплесни в окно эту гадость! И свечу туда же!
Страшила посмотрел на меня с отчаянной решимостью.
— У нас говорят: «Чем противнее лекарство, тем оно полезнее», — сказал он твёрдо.
— Тоже верно. Выздоровеешь или сразу отмучаешься.
— Тебе бы всё шутить, — проворчал Страшила, покачал стакан, растворяя осевший на дно осадок, и, покрепче зажав нос, выпил всё в несколько глотков, не отрываясь — так алкоголик мог бы выпить бутылку водки.
— Спробуй заячий помёт, он — ядрёный, он проймёт, — едко продекламировала я, глядя на это непотребство. — И куда целебней мёду, хоть по вкусу и не мёд. Он на вкус хотя и крут, и с него, бывает, мрут, но какие выживают — те до старости живут!
— Омерзительно, — выдохнул Страшила. — Настолько омерзительно, что должно бы помочь.
— Безупречная логика. Тогда можешь для верности и свечку эту себе в зад засунуть: пользы должно быть немерено. Чем противнее — тем полезнее!
Страшила закатил глаза и ушёл мыть стакан.
Я неодобрительно посмотрела ему вслед. Среди травок, которые я пила от пареза, не было ничего, пахнущего дохлятиной; среди лекарств — тем более. Что, интересно, ведьма насыпала в этот мешочек? «Лягушачьи кости, как у Вяземского, — мрачно предрекла я. — А то и что-то похуже». Я с отвращением вспомнила, как моя мама, когда у неё обнаружили рак щитовидки, пила после операции фракцию АСД-2 — по ночам, чтобы я не видела этого мракобесия и чтобы мы с батей не бесились от мерзкого запаха; и только матом и шантажом мне удалось загнать её на радиойод.
Страшила вернулся в комнату, всё ещё брезгливо морщась.
— Нате-ка, живой пока! — ехидно удивилась я.
Он ответил мне выразительной гримасой и убрал стакан в тумбочку.
— А ты не отлынивай, а давай рассказывай. Только тихо, мы не в лесу всё-таки.