Я задумалась, о чём бы таком вдохновляющем поведать.
— Хочешь, я тебе расскажу про Шипкинский перевал? Это одна из немногих кампаний, которые я знаю хорошо.
Страшила улёгся, закинув руки за голову, и красноречиво уставился на меня.
Ну а мне-то что? Я рассказала ему подробно про Шипку с Плевной. Обычно я знала о войнах и конфликтах только временные рамки, позиции сторон, результат кампании и содержание договора, но русско-турецкая война 1877-1878 годов была исключением.
И вдруг я, повествовавшая о славе русского оружия и о воровстве и недальновидности начальства, замерла, потому что заметила, что Страшила смотрит в потолок застывшим взглядом; он был страшно бледен, щёки у него отдавали даже какой-то синевой, и только на крыльях носа выделялись два красных пятна. Больше всего он напоминал горького пьяницу.
— Боец, ты в порядке?
Страшила медленно обвёл комнату растерянным взглядом. В сочетании с парезом это смотрелось ещё более жутко.
— Я… не понимаю, что со мной, — отозвался он чуть слышно и судорожно схватился обеими руками за свитер на груди.
— А… а что с тобой, можешь описать, хоть примерно?
— В груди тесно, — ответил Страшила шёпотом и закрыл глаза. — Я… вдохнуть не могу. И сердце… не понимаю…
— Нет, вдохнуть-то ты можешь, а то бы ты не так тут со мной разговаривал! — в панике звякнула я. — Э-э-это иллюзия, не волнуйся, ничего смертельного — у меня тоже такое бывало… Слушай, доберись до двери. Как хочешь. Слышишь меня? Ступай к двери и открой её, авось кто и поможет!
Страшила медленно открыл глаза и снова обвёл комнату блуждающим взглядом.
— Да… сейчас, — произнёс он невнятно и запрокинул голову, схватившись за сердце.
Выглядело это, на самом деле, довольно по-театральному, и если бы не цвет лица Страшилы, я бы даже похвалила его актёрскую игру.
— Боец, пожалуйста! — в отчаянии зашептала я, проклиная свою вечную беспомощность. — Ну что ты, давай соберись, дверь же вот, рядом! Как ты завтра намерен сражаться с этими уродами?
Страшила невпопад закивал.
— Сражаться, — повторил он. — Завтра. Другое название для сегодня. Да.
Я с ужасом смотрела на него. Он, по-моему, побледнел ещё больше, так что исчезли даже пятна с крыльев носа; потом скулы у него, напротив, покрылись неестественным румянцем, а лоб и виски как-то разом заблестели от пота.
— Почему я тебя не остановила? — пробормотала я с тоской. — Ладно ты, но я-то должна была додуматься, что эту отраву нельзя принимать такими порциями! Ведь даже с нормальным лекарством нельзя творить такого безграмотного беспредела! Это ж как с тем проклятым хинином, который мельник у Булгакова в повести сожрал в один присест!
— Дина, я правда… не могу дышать, — выговорил Страшила. — Я, кажется… умираю.
И с этой эпичной фразой он наполовину сполз на пол, со скрипом прочертив по матрацу посиневшими ногтями, и неловко замер. Пальцы у него время от времени сводило судорогой. «Звездец», — обречённо подумала я. А потом он каким-то неровным, неправильным движением перевернулся на спину, и его затрясло, как в лихорадке, так что зубы застучали на всю комнату.
По-моему, это была худшая минута в моей жизни. Страшила лежал, закинув голову и схватившись обеими руками за грудь, и прерывисто дышал, неверяще уставившись в потолок. А я, распоследняя дура, не догадавшаяся его вовремя образумить, смотрела на это, не в состоянии даже двинуться с места!
Может, Ворониха имела в виду именно это, когда говорила, что её средство спасёт его от костра?
— Боец, а ну соберись! — велела я, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Доползи до двери. Доберись до двери и открой её. Пусть хоть шанс будет, что тебя увидят и дотащат до больнички.
Страшила не шевельнулся.
— Дина… что это такое? — чуть слышно отозвался он, закрыв глаза и пытаясь сдержать лихорадочный стук зубов.
Я подавила желание истерично заорать фразу про вервие простое.
— Живо ползи к двери. Или даже так: сунь два пальца в рот, пусть тебя вырвет, может, ещё не вся дрянь в кровь всосалась!
— На меня, — выговорил Страшила, ловя губами воздух, — на меня это не действует.
— В смысле не действует, у тебя рвотного рефлекса нет?!