Я с любопытством смотрела на пацанёнка. Он явно не был глухим, потому что реагировал на речь Страшилы, который стоял за его плечом: то есть ему не требовалось читать по губам. Я не сильно-то разбиралась в этой теме, но знала, что немота, не сопряжённая с глухотой, встречается редко и, как правило, она приобретённая, а не врождённая. В конце концов, это ещё и Каверин в «Двух капитанах» подтверждал.
— Августин, — прочитал Страшила явно специально для меня, и я пообещала себе, что даже если методики Ивана Иваныча не помогут, этот пацанёнок у нас станет корифеем мысли почище блаженного Иппонийского; трактаты, чай, и немой писать сможет. — Прозвище тебе не придумали, что ли? Ну и ничего, имя у тебя красивое. А лет сколько?
Августинчик показал на пальцах тринадцать. Сделал он это очень интересно: поднял руку, показал сначала три пальца, а потом два раза взмахнул растопыренной пятернёй. Я в первый раз в жизни видела, чтобы единицы показывали раньше десятков, и это напомнило мне немецкую систему образования названий чисел: drei-zein, drei-und-dreißig… хотя, если задуматься, числа второго десятка в русском языке тоже образовывались подобным образом. Три-на-дцать.
— Уже тринадцать?! Да не может быть такого!
Августинчик закатал левый рукав куртки вместе с рукавом свитера и продемонстрировал, что говорит правду. Прапорщик из местной каптёрки, подбиравший ему одежду, был либо незрячий, либо пьяный: куртка была явно велика, но запястья при этом торчали из рукавов, как руки-палки у огородного чучела.
— Точно тринадцать, — упавшим голосом сказал Страшила. — А ты уверен, что здесь нет ошибки? Ты, виноват, на столько не выглядишь… Откуда вообще… А, ладно, какая разница, — перебил он себя с горечью, — в деле сказано, что тринадцать, значит, тринадцать. А поскольку у тебя номер моего куратора, которого убили два месяца назад, — прибавил он мрачно, а я прямо ошалела от такого совпадения, — значит, ты очутился здесь как раз в течение этих двух месяцев…
Страшила не успел развить мысль, потому что в дверь громко и требовательно постучали.
«Бритоголовые», — подумала я, ощутив, как в глубине души что-то замерло, и ужаснулась своей панике. Это так, стало быть, втравлялось в сердца чувство страха в далёком тридцать седьмом? Разочек забирали человека посреди ночи и даже если потом отпускали, он всю оставшуюся жизнь жил в невольном ожидании нового прихода клевретов Большого Брата?
«Ну пожалуйста, пусть это будут не бритоголовые, — отчаянно загадала я. — Пожалуйста, только не Страшилу. Валите к Земляникам, к кому угодно, а нас не трогайте».
Там действительно были не они: на пороге стояли те двое монахов, которые накануне издевались над Августинчиком, а сегодня утром волокли под руки того, третьего.
— Это ведь ты сделал? — не здороваясь, спросил Страшилу один из них.
— Как? — требовательно прибавил второй.
Страшила молча смотрел на них.
— Что сделал? Не понимаю, — сказал он наконец.
Монахи недоверчиво глянули на него, а потом, перебивая друг друга, как Бобчинский с Добчинским, принялись объяснять, что, собственно, произошло. Их товарищ, пообещав на следующее утро «подняться рано и причастить кровью этого страшилу», ушёл спать. Ночью кто-то, пробравшись в комнату, проколол кожаную обивку матраца и продел в отверстия шнурок левого сапога, завязав его на ехидный бантик. Когда на следующее утро несчастный монах проснулся и хотел было встать, то упал и получил перелом — как считают в больничке, шейки бедра.
— Это ты был?
— А как ты в комнату забрался? Он всегда изнутри запирается. И вчера тоже закрыл дверь на ключ, мы оба слышали, как щёлкнул замок.
Страшила при этих словах чуть закинул голову.
— Ваш рассказ меня развлёк, но к произошедшему я не имею ни малейшего отношения, — произнёс он холодно. — Ходить через стены и запертые двери не умею, и сказать мне по этому поводу нечего. Разве только то, что спать в помещении в сапогах достойно лишь безрукого калеки, которому сложно лишний раз развязать, а потом завязать два шнурка.
Он хотел было закрыть дверь, но монахи не позволили: