— Вообще свидетельство двух воинов перевешивает свидетельство воина и несовершеннолетнего, но сейчас что-нибудь придумаем, — сказал он, заговорщицки оглядевшись.
Тут вдруг форточка витражного окна раскрылась шире, и сильный порыв ветра захлопнул дверь. Страшила рефлекторно отпрянул, потянув за собой Августинчика, а из коридора раздался новый душераздирающий вопль, ещё громче первого.
Где-то с грохотом распахнули дверь, и незнакомый бас выдал злобную тираду, интересуясь, с каких это пор допросы с пристрастием стали практиковать на наземных этажах монастыря, мешая дневному сну утомлённых бойцов.
— То ли это подстроил тролль, то ли просто потянуло сквозняком… — беззвучно пробормотала я, в ошалении глядя на створку окна.
Страшила осторожно приоткрыл дверь. Несчастный монах прыгал, судорожно сжимая левой рукой вконец посиневшие пальцы правой. Балага обалдело смотрел на него. Бритоголовый кашлял, тщетно пытаясь скрыть хохот.
— Всё с вами понятно, — сказал он кротко. — Шагайте отсюда, и чтоб я вас здесь больше не видел! Мой номер 18035, — обернулся он к Страшиле, — запиши где-нибудь: если жалобу вдруг накатают, то не стесняйся.
«Дай тебе бог доброго здоровья», — подумала я с умилением.
Мой легкомысленный боец не стал ничего записывать, но я, исповедовавшая принцип «Не имей сто монет в облигациях, а имей сто друзей в организациях», трижды повторила номер про себя. И для верности даже представила, где именно располагается комната бритоголового в монастыре: восьмёрка — значит, изначально это была единица, правая клешня.
Страшила запер дверь на ключ, прислонился к ней спиной и вдруг залился таким заразительным смехом, что мы не могли не присоединиться к нему; и по тому, как странно смеялся Августинчик, я поняла, что он действительно немой, а не шпион от ордена, морочащий нам голову. Я сама смеялась почти на ультразвуке, чтобы мой голос не было слышно в общем веселье. Время от времени мой боец тряс рукой, издевательски изображая прищемлённые пальцы: выглядело это очень забавно, и я чувствовала себя какой-то психопаткой из-за того, что мне не было жаль этого монаха.
— Спасибо, что поддержал, — сказал Страшила, отсмеявшись, — а то бы эти сволочи меня знатно подставили. Пойдём, провожу тебя на всякий случай, вдруг они тут рядом бродят.
Я посмотрела им вслед.
Вот же дурацкая система здесь! Что, если вас двое утырков, любое ваше, даже самое абсурдное свидетельство, перевесит слово одного человека? Как бы мои давешние опасения насчёт планов этих парней представить наш бой как вышедшую из-под контроля тренировку в случае повреждения их мечей не оказались ближе к действительности, чем я предполагала…
Но конкретно сейчас моё вмешательство уж точно было бы неуместно. Прищемленные пальцы — не сломанный меч; что бы нам сделали, даже если допустить, что им бы поверили? Сжечь за такое не сожгут, отправить на лимес — так мой идейный боец только того и хочет по младости лет. Вроде как он упоминал ещё публичное порицание как возможный вариант — но уж просто смешно всерьёз бояться сотрясания воздуха. Хотя… может, это всё же и действенно благодаря идейности воинов-монахов, их стремлению к коллективности и количеству мусора у них в голове (вроде чести, доброго имени и прочего).
Я решила спросить насчёт этого у Страшилы, когда он вернётся, но он разрушил мои планы своим счастливым, даже словно бы светящимся лицом: мне было неловко выводить его мысли в другую тональность.
— Правда, что ли, мы сможем спасти столько народа? — спросил он, с восторгом уставившись на меня ясными, какими-то лучащимися глазами.
Мне очень не хотелось охлаждать его радость…
— Боец, ну ты заранее-то особо не ликуй. Я же тебе говорю: держу пари, кому-то такая идея уже приходила в голову, но этому человеку было неохота за неё биться. Учти, что тебе, может статься, придётся несладко. У вас, я так понимаю, крепко держатся за традиции.
— Да это неважно, — отмахнулся Страшила. — Главное, что есть, от чего отталкиваться!
Он заметался по комнате, и глаза у него так и горели.
— Боец, а тебе ведь тоже кажется, что парню этому не тринадцать лет?
— Ну… вообще кажется, — признал Страшила, — но я могу ошибаться. Кому это надо: приписывать ему лишний возраст?
«Может, и надо кое-кому», — подумала я мрачно.