Ну и ладно: пусть кто-то пробовал и не преуспел, а мы преуспеем. Если не выйдет по прошению, развернём целую кампанию по защите прав немых. Мне тут же представились ламинированные буклеты с портретом Августинчика и огромной надписью: «Сохрани ему жизнь».
А потом я задумалась над историей, которую рассказали те монахи. Кто-то забрался ночью в комнату: интересно девки пляшут… Тут и замок-то хлипкий, никаких задвижек изнутри не положено: ну правильно, а то кто запрётся и вскроется, а потом дверь ломай. Если кто сюда пожалует ночью, пока Страшила спит, я уж его разбужу звоном; бритоголовые-то вначале всё равно по регламенту должны стучаться. А вот если кто прокрадётся, пока мой боец ходит в столовую? Конечно, если киллер решит застать его врасплох и затаиться в шкафу или в душевой, то я его ох как огорчу… Но лучше придумать, как именно удачнее поступить, чтобы не утратить эффект неожиданности; ведь если киллер будет молоденький, с чувствительными ушками, то услышит, как я предупреждаю о нём прямым текстом, так что не удастся взять его «тёпленьким».
Когда Страшила вернулся, я поделилась своими наполеоновскими планами по курощению и низведению киллера, буде он решит посетить наше скромное жилище, и предложила придумать на такой случай кодовую фразу, чтобы по ней сразу стало понятно, что что-то не так.
— Над всей республикой безоблачное небо, — весело предложил мой боец. — Это я вряд ли забуду.
— Отлично, — одобрила я. — А потом прибавлю, сколько именно часов оно уже безоблачное: это будет указывать на местонахождение «гостя».
Я ранее пыталась научить Страшилу ориентироваться по циферблату, но потерпела поражение. Мне самой было сложно освоиться с местной системой времени, в уме у меня всё равно оставались привычные земные ориентиры; я невольно перепроверяла себя, называя направление, и оперативность терялась. У Страшилы это тоже почему-то не пошло, он замирал и озирался, реагируя медленнее, чем было надо, и в итоге исчезал смысл такого ориентирования. Но если кто-то затаится в шкафу или в душевой, уж сообразит как-нибудь.
Я вспомнила мои нормальные наручные часы — а потом коллекцию батиных «командирских» — и у меня вдруг заломило душу от пронзительной тоски по дому, по Земле, по России, по нашему старому НИИ с одуванчиками на плацу. Господи! как же мне захотелось вернуться туда хотя бы на минутку! Воистину Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас не может без неё обойтись… Я всегда чувствовала, что не смогу даже постоянно жить за рубежом, и это не лечилось пониманием того, что государственные границы проводят люди, и они фактически существуют только в их сознании: ибо Родина — это твои соотечественники, те самые, с которыми ваше «общее детство прошло на одних букварях, оттого никому ничего объяснять и не надо». Как мне не хватало этого понимания с полуслова, с полувзгляда, этого иррационального ощущения общности менталитетов, которое позволило бы хоть немного отдохнуть моей душе, не знающей сна… Да что греха таить — сейчас я скучала и по чёртовым берёзкам, хоть и высмеивала всю жизнь эту мантру: «Отчего так в России берёзы шумят». Прав Расторгуев, они словно бы сами поют шёпотом, и ты всё понимаешь в их шуме!
А здесь никто не знает песен, здесь вообще не звучит музыка; эти чёртовы монахи даже орга́н не удосужились придумать!
Читая опусы эмигрантов о том, как они скучают по Родине, я никогда не могла понять: отчего, если они так тосковали, не уехали куда-нибудь в Сибирь, не занялись там честным трудом под новым именем? Сибирь — огромное пространство, найти в то время человека, который бы сказал, что его документы сгорели, и захотел бы жить под другим именем, было бы попросту нереально. Какой-нибудь Константин Жуков мог бы поселиться в условном Зелёном Доле, и никто никогда бы его не нашёл. Чай, не Лихтенштейн; до сих пор разные Агафьи Лыковы выходят из лесов, а сколько их ещё не вышло… Весь вопрос в том, умеет ли и готов ли человек работать. Понятно, что товарищи эмигранты тосковали не столько по «степей холодному молчанью, лесов безбрежных колыханью, разливам рек, подобным морям», сколько по разрушенному жизненному укладу: страны, в которой они родились, больше не существовало, им некуда было возвращаться. Так что, наверное, не было разницы, где по ней тосковать: в Харбине или в Хабаровске. Но поддерживать крестовый поход против своей страны, как всякие там Владимиры Кирилловичи, уж точно скотство!