— Чего молчишь? — спросил Страшила.
— Домой захотелось, — ответила я с грустным звоном. — Не будь тут у вас такой трэш, давно б уже затребовала переломить меня с расчётом вернуться обратно. Но польза, которую я могу принести здесь, несоизмеримо больше того, что я могла бы сделать на родной планете; воистину нет пророка в своём отечестве… Вот организую тут у вас парадиз и со спокойной душой репатриируюсь. Знаешь, у Есенина есть строки: «Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» — я скажу: «Не надо рая, дайте Родину мою».
С другой стороны, Есенин-то, вопреки этим красивым словам, повесился, кинул Родину-Русь.
— Да ты в принципе против того-то рая, — хмыкнул Страшила.
— Да в тот, библейско-классический, меня и не пустят, потому что я сразу ринусь искать дерево жизни и выносить яблочки через проходную под одеждой! — засмеялась я. — В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок: жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб… Вообще, боец, я не могу представить рай, вот серьёзно. Что ж это должно быть за место, чтобы я была им довольна?
Булгаков вон тоже не мог: почитать финал его «Мастера и Маргариты», так хочется застрелиться от безысходности. Либо по лунной дорожке в никуда, либо в убогий покой: притом никого не смущает, что для того чтобы в этом покое было хорошо, должен наличествовать безымянный старый слуга. А если надоест гулять под вишнями и писать гусиным пером, этого слугу можно и в доме запереть, как Фирса у Чехова…
Да и вообще от описания рая где бы то ни было меня воротило. Взять хоть ту же убогую Нарнию: непременно надо над кем-то царствовать, развлекаться охотой на зверушек — а после апокалипсиса-то началось то же самое. Разве что у Толкина нормально получилось, хоть там и сплошная деградация рая: от Столпов к Древам, а затем к Светилам. Да и не просто так в России Мелькору-Морготу клеят нимб Христа: потому что если кого-то выкинули из мира во мрак, пусть и за дело, значит, тот, кто выкидывал, ничем не лучше.
— И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых… — задумчиво напела я. — Знаешь, боец, ведь по факту моя Родина всегда со мной: в знаниях, в воспоминаниях, в самом моём Weltanschauung. Я словно бы ношу её в кармане, и она мне всякий раз помогает. Например, если как следует изучал историю, то что бы с тобой ни случилось, тебя это не удивит: такое уже было. И когда чего-то боишься, вспоминаешь, как другим людям тоже было страшно, а они всё-таки делали, что должны были; и это помогает тебе проводить рефрейминг.
И тебе стыдно их подвести. Особенно когда ты нечаянно становишься их представителем на другой планете.
— Да я иногда думаю, что ты вообще ничего не боишься, — хмыкнул Страшила. — А иногда — что собственной тени.
— Не тот смел, кто ничего не боится, а тот, кто свой страх сумел преодолеть, — наставительно сказала я. — Всё у нас в голове. Я много чего боюсь, но если дать мне время, обычно справляюсь рефреймингом, меняя своё отношение к происходящему. Хочешь, научу? Вот чего ты действительно боишься, так что прямо аащащ?
— Аащащ? — фыркнул Страшила. — Дай подумать… Хм… Я могу тебе сказать, только не знаю, стоит ли.
В первое мгновение я обиделась до глубины души, но потом передумала обижаться.
— Да, боец, ты полностью прав. С рефреймингом-то ещё бабушка надвое сказала, а такую информацию лучше никому не доверять. Тем более, как выражается ваш Щука, особам женского пола. Это я не к тому, что женщины коварнее, просто нас часто недооценивают. Я вот ещё в шестилетнем возрасте выуживала у батиных товарищей информацию об их воинских частях. Они этого, может, уже и не помнят, а я помню. Они в большинстве от природы туповатые, плюс даже умеренный приём алкоголя плохо влияет на мозг.
Но сколько же у них было самомнения; один выбрал в качестве псевдонима для своей электронной почты сочетание «Алекс Юстас».
Страшила, растерянно смотревший на меня, всё же решился:
— Ладно, слушай…
— Не надо! — отрезала я. — Почём я знаю, как там всё сложится. Это даже не вопрос доверия. Просто бывают ситуации, когда действительно лучше не знать.
— Смотри, чтобы ты кому-нибудь рассказала, тебе нужно с кем-то заговорить — а в этом случае мне уже будет всё равно, — заметил Страшила с юмором.