— Нет, боец, — припечатала я. — Повторюсь, жизнь сложна и непредсказуема. Меньше знаешь, крепче спишь. Когда курфюрст Саксонии распорядился спрятать Мартина Лютера от Папы, то попросил не сообщать ему, где именно, как раз чтобы иметь возможность чистосердечно отвечать, что он не в курсе его местонахождения. Если меня вдруг спросят, мне хотелось бы иметь возможность твёрдо сказать, что я не в курсе. И даже не спорь.
Верный хват: шестой день третьего зимнего месяца
Накануне Страшила решил лечь спать раньше обычного — с расчётом на то, что ночью нас могут позвать защищать идею инклюзии, а такие дела лучше вершить на свежую голову. Но никто не пришёл.
После занятий в лабиринте и завтрака Страшила снова улёгся на матрац и стал ждать, когда явятся бритоголовые вызывать его к магистру или к кому-то из его заместителей. Я тоже несколько минут смотрела на дверь, но потом это высокоинтеллектуальное занятие мне надоело.
— Боец, а расскажи что-нибудь интересненькое. А то всё я да я.
— Ну, что интересненькое… — немного растерялся он.
— Что-нибудь смешное.
Страшила напряжённо думал две минуты и наконец виновато пожал надплечьями.
— Тогда придумай анекдот, — приказала я. — Никаких «не умею»; ты даже не пытался. Ну, боец, чего ты стал такой серьёзный? Волнуешься, что ли?
— И волнуюсь тоже, — неожиданно для меня признал Страшила с улыбкой.
— А ты не волнуйся. Александр Невский как говорил: не в силе бог, а в правде! По крайней мере, если верить повести о житии и о храбрости сего благоверного князя. За нами, прости за банальность, правда, и её надо защищать. А злу надо противиться, что бы там кто ни баял. Вот сжигать немых в честь их совершеннолетия — зло? Зло. И что нам, не противиться этому злу, что ли? чёрта с два! Будем противиться! Ты про Александра Невского-то не забыл?
«В Переславль-Залесский, где он родился, так и не съездила, — подумала я с меланхолией. — Ну, может, ещё съезжу. А то-то были бы рады все эти ценители сатьяграхи, если бы он не противился злу в виде угроз государственности со стороны того же Ливонского ордена! Невесело, конечно, когда думаешь, сколько они там голов пораскраивали, сколько людей домой не вернулось, но что делать-то? Александру Невскому, если разобраться, вообще было легко. Всё расчерчено — свои и чужие; чужих, которые слабее, надо бить, с чужими, которые сильнее, надо сотрудничать. Он, небось, и мысли не допускал, что может быть так, что все — свои, что все — люди, вне зависимости от нации, расы, религии».
— Знаешь, если ты не возражаешь, я тебе сейчас расскажу про Сахарова.
Страшила не возражал, и я завела примерно двухчасовую лекцию.
И вот вроде всё нормально было, и мы оба успокоились…
Но в дверь постучали, и непроизнесённые слова, фигурально выражаясь, замёрзли у меня на несуществующем языке. Я подумала, что за дверью — бритоголовые, и, хотя я знала прекрасно, что именно их-то мы и ждём, что боец как раз для того и сочинял вчера свой рапорт, мне как-то сразу стало не по себе.
— Дина, ты только не волнуйся, — распорядился Страшила, затягивая ремень.
— Да с чего ты взял, что я волнуюсь?.. — проквакала я, и, разумеется, дрожащий голос моментально меня выдал.
«Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок», — мрачно процитировала я про себя. Хорошо хоть, мой боец вроде спокоен.
За дверью, однако, оказались не бритоголовые, а всего лишь наш немой воробушек Августинчик. И по тому, как Страшила вздрогнул от неожиданности, я поняла, что у него нервы тоже на пределе. «Ой, спасибо тебе, пацан! — подумала я с искренним умилением. — Сейчас хотя бы ты нас отвлечёшь!»
Августинчик, судя по всему, волновался ещё больше нас, вместе взятых. Впрочем, в каком-то смысле он находился в более выгодном положении, потому что мог не задавать Страшиле свой вопрос вслух, борясь с дрожью в голосе, а всего лишь протянуть ему лист бумаги — что он и сделал.
— Нет, не помешал, — мой боец впустил Августинчика в комнату и запер дверь. — Смотри, я вчера отнёс в канцелярию одно важное прошение, так что сюда в любой момент могут прийти из службы охраны. А могут и не прийти. Если придут, ты не волнуйся, окей?
«Эй, это моё слово!» — возмутилась я.
— Чего ты хотел?
Августинчик, как фокусник, повернул лист бумаги в руках у Страшилы другой стороной.