Страшила отвёл меня от виска, положил в держатель и деловито сделал в мою сторону ладонью характерный жест «всё путём»; буддист назвал бы подобное положение рук — «абхая-мудра».
— Имей в виду, я учить не умею, — предупредил он Августинчика. — Сразу хочу предупредить.
«Чего тут уметь-то? — ехидно подумала я, наблюдая, как Страшила в качестве вступления объясняет, где у меча баланс и как определить, хороший он или нет. — Просто надо знать, о чём говоришь, и стремиться донести это до слушателя в максимально доступной форме. Известно же: если ты не можешь объяснить тему шестилетнему ребёнку, то ни черта ты в ней не разбираешься».
— Фехтование есть искусство, которое изгоняет из сердца малодушие и само по себе служит источником счастья и всегда сопровождает тех, кто посвятил себя ему, — торжественно подытожил Страшила, явно кого-то цитируя. — Смотри, хватов и стоек много, но мы начнём с основного; запоминай, это несложно.
Под основным подразумевалась средняя стойка. Насколько я поняла, Страшила сначала пытался просто добиться хвата, при котором правая рука свободно скользила бы по рукояти, а левая — сжимала её плотно и с акцентом на мизинце и безымянном пальце. Он даже с умным видом завернул Августинчику классическую метафору, сравнивающую рукоять меча с птичкой, которую можно задушить или выпустить, так что я потом две минуты боролась с диким хохотом: по-видимому, это инструкторское сравнение было таким же интергалактическим, как и «шапка» официального документа. Впрочем, Августинчик, по-моему, не оценил должным образом пресловутого использования средств художественной выразительности, потому что Страшиле всё время что-то не нравилось.
— Нет, так не пойдёт, — сказал он, нахмурившись. — Давай по-другому.
И он начал объяснять Августинчику, как конкретно надо располагать отдельные пальцы: мне мигом вспомнились весёлые уроки игры на фортепиано в музыкальной школе. Уж я могла представить, как тяжело человеку, который в первый раз в жизни держит меч, выполнить вот это гениальное «мизинец-безымянный сжимают слегка, средними пальцами не сжимать вообще, указательный-большой — без напряжения». Что-то подсказывало мне, что наши реконструкторы не усложняли себе жизнь такими деталями. И может быть, земные мечники тоже. «На кой чёрт вообще такие сложности? — не понимала я. — А я-то ещё полагала, что сложно правильно сжимать кулак, чтобы мизинец не оставался незащищённым. Да это ерунда, если сравнить с местным хватом меча!»
Нет, под это, скорее всего, подводилась какая-то основа, подобная объяснениям на уроках фортепиано, что, например, когда в нотах идёт трель, то исполнитель должен стремиться к тому, чтобы его пальцы, образно говоря, отлетали от клавиш, а не, собственно, нажимать на клавиши. В противном случае там, на этой трели, ты и завязнешь из-за хватательного рефлекса. Не то чтобы я была большим специалистом по трелям и форшлагам — скорее уж по злостному игнорированию аппликатуры (бедная преподавательница уверяла, что в первый раз видит человека, настолько варварски обращающегося с тем, какую ноту каким пальцем брать). Я полюбила играть на пианино (и поняла наконец, что в этом находят), только когда мне довелось поиграть на инструменте, с которого была снята передняя панель. В том, как прикосновение подушечки пальца к клавише звонко отправляло молоточек к струне, в поднятии демпферов педалью, в резонирующей мелодичной дрожи инструмента чувствовалась самая настоящая магия. К сожалению, как раз после того моего озарения мы съехали из служебной квартиры, где стояло пианино, а покупать его в новое временное жильё было бы глупо. В синтезаторах же не чувствовалось ни грамма той магии клавиш, струн и молоточков.
Я скептически слушала наставления Страшилы; на мой дилетантский взгляд, тяжёлой обоюдоострой стальной чушкой можно было просто проломить человеку голову без всяких хватов, предполагающих свободные скольжения правой руки по рукояти и прочую ерунду. С другой стороны, против лома нет приёма, только если нет другого лома. А если он есть, то, наверное, хват начинает иметь значение.
— Перецепил руки — повторил. Правша, левша — неважно. Локти сильнее согни. Да чего ты волнуешься? — Страшила, как дирижёр, взмахнул руками. — Вдох-выдох, успокойся, меч тебе не враг, а друг. Он тебе хочет помочь, не бойся его. Локти. Локти, м-мать! Может, тебе меч кажется тяжёлым? Нет? А что ты руки так напрягаешь? — мой боец глянул на меня и улыбнулся, чуть качнув головой.