— Это та штуковина, которая позволяет косить людей, как траву косой? — с намёком спросил Страшила.
— И не только людей. Можно, как Вася Тёркин, даже сбивать самолёты. Скармливаешь ей длинную ленту патронов и можешь стрелять очередями, поплёвывая в небо. Раньше надо было заливать в кожух воду, чтобы пулемёт не перегревался, а теперь охлаждение воздушное, вообще лафа. Знаешь, дядя мой однажды рассказывал мне про пулемёты в таком же ключе, как ты сейчас про двуручные мечи. Что, мол, пулемёт как живой, и у него есть душа. Но у него, у дяди моего, шизофрения после второй чеченской, так что, боюсь, я его плохо слушала.
— А шизофрения — это что?
— Да у него не совсем шизофрения, на самом деле, — призналась я. — Сначала был посттравматический синдром, который в нашей стране считается временным явлением, которое проходит само. Ни черта оно не проходит; а дядя его ещё и усугубил пьянством. Он даже если просто ложится на спину на ровную поверхность, без подушки… с распростёртыми руками… сразу задыхаться начинает. У него горло сжимается, потому что ему кажется, что он лежит на операционном столе и ему в горло сейчас будут вставлять эту… интубационную трубку. Он просто однажды мне показывал, специально лёг на пол, я этого в жизни не забуду.
— Зачем показывал?
— Я же говорю, у него не всё в порядке с головой, — ответила я мрачно. — Они с батей о чём-то беседовали, причём на какую-то абсолютно мирную тему, и я тоже в комнате была. Потом батя зачем-то вышел, и что-то мне дядя сказал… что, мол, Динка, замуж выйдешь, сыновей на войну не отпускай, а то потом сама локти кусать будешь. Я ему что-то ответила, а он с кресла поднялся и улёгся на пол… крестом. И я сначала не поняла, что происходит, потом смотрю, он выгибается и хрипит. Я к нему подбежала, зову его, а он куда-то вверх смотрит… вдохнуть пытается, а у него не выходит. Я его тормошу, а у него глаза такие и на лбу капли пота… Думала, он прикалывается, потом закричала… батя прибежал, руки ему начал к бокам прижимать, а он всё хрипит… А затем батя обо мне вспомнил и из комнаты меня вытолкал. И правильно сделал. У меня тогда истерика случилась, и мама их обоих отхлестала полотенцем. Кстати, мы с батей и дядей до этого ходили пострелять в тире — всё нормально было. А вот от фейерверка у него крыша съезжает. Тир — это место, где из игрушечного оружия стреляют по мишеням. А фейерверк — когда маленькую ракету, этакого игрушечного кальмара, запускают в воздух, и она вспыхивает в небе россыпью искр. А дяде моему поставили диагноз «шизофрения», потому что если каждому ветерану военных действий оплачивать посттравматическое расстройство и пытаться его как-то снять и компенсировать, то у государства на фейерверки денег не хватит. Ещё хорошо, что он на наркотики не подсел. Он пропал потом где-то спьяну, мы и не знаем сейчас о нём ничего.
Страшила внимательно слушал, время от времени вскидывая на меня глаза.
— А отец твой вообще никогда не воевал? — осведомился он. — И не собирается?
— Нет, потому что батя у меня человек умный и в горячие точки соваться не будет, — отрезала я. — Финансисты и штабники стране тоже нужны. Квартиру, кстати, за четверть века честной службы ему так пока и не выделили, в общежитии живём.
— У нас вот воину вообще ничего не полагается, — меланхолично сказал Страшила. — Ни квартир, ни наград. А когда ждёшь всего этого, то и долг свой исполнять уже не хочется.
— Хорошо, что тебя не слышат наши проворовавшиеся эффективные менеджеры. И так от них чёрта с два дождёшься чего-то сверх дурацкой медальки и седьмых часов «Полёт»! Кроме того, у тебя, дорогой мой, такая комната, что я сама не отказалась бы в ней пожить. Маленькая, зато какая ванная под боком! да и живёте-то вы тут в одиночку. А представь, если с женой, если с детьми, которые плачут по ночам? Чтоб ты понимал, у нас в военном общежитии, в бывшем ФГУ НИИИ, комнаты примерно вдвое побольше твоей: просто внутри бывшей казармы налепили картонных стен.
Страшила подошёл к окну и сунул руки в карманы куртки, не застёгивая её. А я мрачно задумалась: что сейчас делает мама, если с батей что-то случилось за то время, пока меня не было на Земле? О чём они думают, если оба всё ещё живы? Ведь я же… ведь теперь я их единственный ребёнок. Я всегда говорила им, что это просто неразумно: если и меня, скажем, собьёт машина, что тогда? Что, если я не вернусь? «Да вернусь я, вернусь, непременно, — упрямо пообещала я. — Ждите меня, и я, если только можно будет, вернусь. И даже если будет нельзя! А то-то будет веселья, если нам за это время дадут квартиру! Я приду, а Наталья и Наида на КПП скажут: ой, а ваши съехали! Ну да это уж точно маловероятно, ДЖО так быстро не сдаётся. Хотя по закону подлости могут и дать квартирку именно сейчас, когда меня нет и можно на основании этого убавить метраж».