— Номер?
— 60412, — ответил Страшила; судя по голосу, он прилагал героические усилия, чтобы не зевнуть.
— К магистру по поводу прошения через двадцать минут. Форма одежды вторая. Не опаздывать.
Страшила запер дверь и с досадой плюнул.
— Вот как это называется, Дина? Четырёх ещё нет!
— Оборзели совсем, — шёпотом поддержала его я.
— Он вообще спит когда-нибудь?
— Конечно, спит, — хмыкнула я. — Просто Щуке выгодно, чтобы создавалось впечатление, что он никогда не спит. Вот он и выёживается. И потом, человек со сна — он такой, знаешь, более мягкий… податливый.
— Я им покажу податливого, — злобно пообещал Страшила и ушёл в душ, с грохотом захлопнув дверь.
Я еле сдержалась, чтобы не расхохотаться. Надо было Катаракте присылать своих клевретов накануне: сегодня даже мне уже не страшно.
Страшила вернулся из душа ещё более встрёпанным, и впервые — с полотенцем в руках, которое он прижимал к лицу.
— Ты чего, кровь из носа, что ли?
— Контрастный душ, — ответил Страшила угрюмо. — Ненавижу его.
Он швырнул полотенце на матрац и застонал. Я чуть не засмеялась в голос.
— Давай быстрее, время-то идёт. Хорошо ещё, что ремень к ножнам пристегнули заранее.
— Да всё уже, — проворчал Страшила.
Он забросил меня за спину, и мы отправились к магистру.
Коридоры были абсолютно пусты. Ни одного человека нам навстречу не попалось.
— Волосы пригладь, — посоветовала я шёпотом.
Страшила пригладил и сладко зевнул.
У двери магистра сидела небольшая очередь. Двое плохо умытых воинов отчаянно пытались подавить зевоту, а вот бритоголовые у двери, напротив, так и лучились цепкой бодростью и жизнерадостностью… кроме одного, который сладко спал, положив голову на руки, скрещенные на столе. Все поглядывали на него с плохо скрытой завистью.
— 60412, к магистру по поводу прошения.
— Раковина справа.
Я недовольно смотрела по сторонам. Меня жутко бесило то, что Катаракте было угодно побеседовать с нами именно сейчас. Если уж сам маешься бессонницей, это не значит, что надо непременно напрягать других людей. Четыре часа утра! Если считать по-нашему, то тоже ещё нет пяти. «Может, он, как Сталин у Даниила Андреева, не просто так предпочитает работать по ночам, — подумала я с мрачным весельем. — Может, он в данное время суток практикует хохху. Тёмный духовидец Щука. Ха-ха!»
К тому времени, как настала наша очередь, я окончательно разозлилась. Меня не смягчил даже ласковый свет ёлочек: с тем же успехом мы могли бы любоваться им у себя в комнате. А вообще-то в такое время суток все нормальные люди загораживают свои светящиеся ёлки чёрными ширмами и спят. Но когда я увидела Катаракту, мне стало неловко. По нему было видно, что он чертовски устал — какая там хохха, братцы… Судя по мешкам под глазами, он не спал уже несколько дней.
«Я тебе всё равно не прощу тот трибунал, — подумала я мрачно. — Однако ты ведь тоже человек, в конце концов… Ладно, отнесись, пожалуйста, адекватно к тому, что тебе сейчас скажет мой боец, и я спишу все твои прегрешения на менталитет и время».
— Устав-то прочёл, святой брат Страшила? — поинтересовался Щука; голос у него был слегка севший.
Мой боец замер. Магистр размашисто писал что-то, почти не отрывая ручку от бумаги и слегка отклонившись вправо; весь стол у него был завален бумагами, и ему, видимо, проще было наклониться, чем подтащить нужный лист ближе к себе. На нас он не смотрел.
— Почему?
— Я… — Страшила явно растерялся. — Виноват.
Я тоже ошалела от такого начала разговора и опять взбесилась. Декан как-то рассказывал нам про пресс-конференцию Надежды Бабкиной: оглядевшись и увидев ехидные взгляды журналистов, она первым делом осведомилась, кто из них был на её концерте. «Лес рук», как иронизировали в школе! Уличённые в непрофессионализме, журналисты задавали ей вопросы деликатно, вдумчиво и с уважением…