Мы внимательно и почти с благоговением слушали магистра.
— А голов умных мало, чтобы дискутировать с ними, — мрачно добавил Катаракта. — Вот ты, святой брат Страшила, почему не сделал, как я тебе говорил? Может, оформишь-таки прошение в департамент? У тебя ум светлый, даже по этому тексту видно…
Я с гордостью вспомнила чудовищное нагромождение падежных цепей.
— Так срок же вышел, — недоуменно сказал Страшила, и я до конца дней своих буду помнить, с каким непередаваемым презрением к срокам, условностям и вообще бюрократии махнул рукой магистр на это его замечание. — Нет… я не готов.
Щука с тяжёлым вздохом уставился мимо нас. Я подумала, что он сейчас скажет что-то вроде: «Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса». Но он только кивнул и уткнулся в какие-то свои документы.
Видимо, предполагалось, что аудиенция окончена, однако мой боец остался на месте.
— Иди, святой брат Страшила, иди, — сказал Катаракта, не поднимая головы. — Я же тебе говорю: общество ещё не готово к твоим предложениям. Да, несправедливо, да, немые ни в чём не виноваты; но мы ведь и не доводим дело до костра, как по закону.
— Но всё равно отнимаем жизни у невинных, — упрямо возразил Страшила.
— Так а что прикажешь делать с теми, кто считает, что это правильно, и готов отстаивать свою позицию до последнего? — мрачно поинтересовался магистр. — Может, у них всех жизни отнять? вот только ты не представляешь себе их количества… Хватит, святой брат Страшила: если хочешь помочь мне в этом вопросе, то я тебе сказал, что нужно сделать; а если нет, то не трать моё время.
Мой боец некоторое время раздумывал, рассматривая паркет.
— Я бы предпочёл выбрать третий путь, — сказал он наконец, а я замерла от ужаса, смешанного с благоговейным восторгом. — Необязательно идти в департамент, чтобы попытаться всё изменить. Я просто не знаю регламента для таких вопросов, но готов защищать свою точку зрения перед кем угодно и верю, что справлюсь.
Магистр молча откинулся назад. У меня в одной из школ директриса любила постукивать по столу ребром указательного пальца: только у неё это выходило забавно, а у Щуки — нет.
— Есть и третий путь, но тебе ли он по плечу? — неожиданно усмехнулся он и, вытянув руки, начал с ужасающей быстротой листать уже знакомое мне личное дело Страшилы, открыв его с конца. — А с чего вдруг такой интерес к этой теме?
«Видимо, это досье тут заранее приносят, как медицинскую карту пациента… посмотреть бы!» — подумала я алчно. Ничего и никогда мне так не хотелось, как изучить содержимое этой упитанной папки.
Щука мельком глянул на нас, ожидая ответа, но Страшила молчал; мне показалось, что он словно бы не решается говорить конкретно про Августинчика.
— Ты и в книгохранилище зачастил, — отметил магистр с иронией, и я поразилась, как у них тут быстро и чётко передаётся и обрабатывается информация. — Неужели читать полюбил, святой брат Страшила?
Мой боец замер в растерянности. Я тоже замерла. Разумеется, всё, что он притаскивал из библиотеки, предназначалось полностью для меня; это я по ночам при свете ёлок мучилась над смыслом непонятных строчек, Страшила-то, мне кажется, и на названия не смотрел бы, если б я не требовала их перевести…
— Ты ведь книги терпеть не можешь, — сказал Щука со вздохом. — О чём была последняя, вот скажи? Для кого в книгохранилище-то ходишь, святой брат Страшила?
Как мне ни было жутко, я мигом вспомнила анекдот про препода на экзамене, который коварно спрашивал, какого цвета был учебник и что написано на обложке: во валит, мол… Но вообще-то меня малость колотило, потому что мне казалось очевидным, на какой ответ пытается вывести Страшилу магистр — и как бы нас снова не потащили по подвалам, раз мы так неразумно спалились… Однако мой боец понял его слова иначе.