Магистр, видя, что Страшила молчит, уставился на нас, не моргая. Меня просто жуть взяла. Зачем дёргать смерть за усы? Нам пошли навстречу — и ладно. Надо поблагодарить и рвать отсюда когти, пока не поздно. Я хотела тоненько запищать моему бойцу, что пора уходить, но вспомнила, что магистр ещё тоже довольно молод, и испугалась, что он меня услышит.
— Послушай, святой брат Страшила, — сказал Катаракта и устало сощурился, — я делаю это исключение в силу многих причин. Если мальчик выберет тебя как своего куратора, я, если буду жив, позабочусь, чтобы он на экзамене получил равные с другими шансы — используя предложенный тобой вариант. Всё, больше я пока ничего не могу сделать. И лучше оставь это, мой тебе совет. Потому что сейчас это — ересь, а за неё ты знаешь, что бывает.
Страшила чуть повернул голову вправо.
— Дина как-то сказала — а может, мне это показалось, — произнёс он абсолютно спокойно, а мы с магистром застыли от такой неприкрытой наглости, — что мы так инертны, что даже не пробуем что-то предпринять; а когда пробуем, и у нас получается, то считаем результат своих усилий чудом. Августин не пострадает, я постараюсь, чтобы он сдал экзамен: я понимаю, что это уже много… но чем виноваты другие немые, которые будут продолжать гибнуть или вскрывать себе вены в семнадцать лет, те же девушки из книгохранилища? Тем ли, что за них некому вступиться? Я сознаю риск и прошу дать мне возможность попытаться.
«Он не на Хаммаршёльда сейчас похож, — подумала я хмуро, — а на Бенкендорфа, перед которым ломают комедию. Что-то в нём есть такое… Ох, перегибает мой карась-идеалист… Ведь сказали же ему, что надо сделать: а он хочет и рыбку съесть, и вне штата остаться… И ещё и намёки свои дебильные роняет: «Дина как-то сказала»… Услышал, что меня больше не отправят на опыты, обрадовался! Да долго ли великому магистру взять и изменить правила, как ему нравится? Святой отец Катаракта, Христа ради не верьте ему, не умею я говорить, не надо снова подвалов!»
Господи, куда я втравила моего бойца, у него же тормоза отсутствуют!
Катаракта вздохнул, выразительно поднял прошение и разорвал вдоль. Он посмотрел на нас, и я поразилась, какое у него стало напряжённое и озабоченное лицо.
— В последний раз повторяю, — прошуршал Щука, окончательно потеряв голос, и откашлялся. — Не лезь не в своё дело. Тебе нельзя — понимаешь, нельзя — привлекать к себе такое внимание. Загремишь на костёр и меч свой говорящий угробишь; этого тебе, что ли, хочется? Думаешь, я бы тебя останавливал, если бы ты мог что-то изменить? Вот если б Дина твоя и впрямь говорить умела… но уже ведь законстатировали, что это не так. Чтобы ты дров не наломал, я тебе даже скажу… Девушки, как у нас в книгохранилище, это отдельная тема, они чуть ли не на вес золота идут именно из-за своей немоты; и вены они не вскрывают, их просто в семнадцать отправляют в наше змеиное кубло, именуемое богемой, и они дальше работают там. Ясно? Ляпнешь кому — пожалеешь. — Щука с досадой опустил голову, как будто жалея о том, что разоткровенничался, и снова вскинул её, недовольно махнув рукой: — Всё, ступай. Своих слов о ребёнке я назад не беру, хотя благодарности от вас не дождёшься.
Мой боец хотел что-то сказать (ох, совсем осмелел, не к добру это!), но магистр наклонился вперёд и, глядя на него снизу вверх, с нажимом произнёс:
— Иди, а то я сейчас прикажу вывести тебя отсюда!
Ох и либеральные же порядки здесь заведены! У нас бы командир рявкнул что-нибудь вроде: «Кругом, раз-два!» — и вкатал пару нарядов, а то и матом бы послал…
Страшила покорно отступил на шаг и склонил голову, прижав руку к груди.
— Я благодарен, — сказал он тихо. — Просто в департамент… не готов. Виноват.
Он развернулся, чтобы выйти.
— А ты можешь мне объяснить, — произнёс Катаракта ему в спину, и я увидела, что сейчас он действительно зол, — почему отказываешься? Что тебя останавливает?
Страшила, как игрушка на рычаге, снова повернулся через плечо.
— Я не… — он заколебался, видимо, раздумывая, стоит ли сказать правду или свалить всё на природную скромность, но всё же решился и поднял голову. — Я не хочу служить по книге. Публично. — Катаракта молча смотрел на нас. — Я не готов одеваться… как положено для этого.