— Из-за каких-то тряпок… которые раз в месяц? — раздельно уточнил магистр, как бы надеясь, что мы хотя бы на слух осознаем всю нелепость этого предлога.
— Да, — тихо признал мой боец. — И знаю, что не только я один… но имён не назову, — поспешно добавил он.
Щука сверлил нас взглядом, а на последних словах Страшилы вдруг сухо усмехнулся, так что меня чуть не бросило в дрожь.
— Иди… свободен.
И мы наконец ушли.
Вообще Щука, как бы к нему ни относиться, вёл себя на удивление адекватно. Возможно, конечно, что он шёл Страшиле навстречу, потому что его терзали угрызения совести, и он хотел добрыми делами загладить неудобства, причинённые моему бойцу…
Меня смущало одно: я сомневалась, что магистр, какой бы феноменальной памятью он ни обладал, выслушивал вот так все четырнадцать тысяч — или сколько их тут — воинов-монахов. А нас Катаракта принимал лично уже четвёртый раз, не считая того трибунала. «Местная демократическая традиция? — скептически предположила я. — Вряд ли: это только у Дюма кардинал Ришельё, наплевав на насущные дела государства, лично беседует с разными бонасьё и д’артаньянами. А так, если вы не являетесь частью истеблишмента и не представляете особой опасности или особого интереса, государственный муж ни в жизнь не станет тратить на вас своё драгоценное время. Может, Катаракта чувствует себя чем-то виноватым перед Страшилой? Или обязанным… его родителям? А может, это он подставил ту ведьму, его матушку? Да нет, сколько ему тогда лет-то было… десять, одиннадцать? Впрочем, и десять — вполне достаточно для того, чтобы состряпать доносец…»
Стоп, да что ж это такое: хватит возводить напраслину на человека за то, что он оказался адекватнее и отзывчивее, чем это обычно бывает! Вполне мог Катаракта и потратить на нас десять минут своего драгоценного времени. Может, мы ему просто «показались». Михаил Горбачёв вон пошёл в гору после того, как в восемнадцать лет случайно «показался» Суслову, и тот влепил ему ни за что какой-то крутой орден, чуть ли не Красного Знамени. Да, именно что Красного Знамени. Трудового. Труженик наш меченый…
Скорее всего, дело в том, что магистр по-прежнему подозревает меня в одушевлённости, потому и не хочет выпускать нас из вида. «Если б Дина твоя и впрямь говорить умела»: вот по лицу его видно было, что ни йоту он не верит в то, что там законстатировали на трибунале… повезло нам, что он не стал цепляться к словам моего бойца…
— Ух и смелый же ты, — сказала я с уважением, когда Страшила запер за собой дверь. — Правда, тебе в самом начале не хватило дипломатичности, а в конце ты начал откровенно борзеть. Впрочем, наглость — второе счастье, у магистра-то вашего язычок тоже острый: «змеиное кубло», а? Точно подмечено, если они там все такие, как тот стеклянноглазый! Ну давай праздновать, что ли! Или поспи сперва, а то нас ни свет ни заря подняли.
— Не хочется что-то, — грустно сказал Страшила. — Чему ты радуешься-то? Ни черта же по факту не вышло.
— Как это ни черта? — возмутилась я. — Ты помнишь, как отреагировал, когда понял, что Августинчик немой? Я-то помню! И Москва не сразу строилась. Подожди немного: создадим прецедент, хотя бы один. Я вот, кстати, за девушек ваших очень рада.
— Это же всё неофициально будет… и согласие неофициальное. Девушки — да… а остальные?
— Боец, я, кажется, переборщила с моими россказнями о правах и свободах, — заметила я. — Ты раньше таким не был. Щука прав: не стоит пороть горячку. Выбьем Августинчику пропуск в жизнь, а там посмотрим. Не надо считать, что на тебе висит вся тяжесть мира: у вас чёрт знает сколько лет немых убивали, ещё три года подождать можно точно.
Страшила положил меня в держатель и посмотрел на светлеющее небо за окном.
— Так раньше я просто не осознавал… — он потёр висок. — Теперь осознаю, а ты предлагаешь ждать.
— Ну а что предлагаешь ты, лезть на костёр? Нам же популярно всё объяснили. Эх, мне бы стенограмму вашей беседы…
— Что предлагаю… — проворчал Страшила. — Не знаю пока. А ты, Дина, выражаясь твоими же словами, сменила риторику.
— Сменила. Потому что я, в свою очередь, осознала сегодня, как ты рискуешь. А если с тобой что-нибудь случится, то твоя кровь будет на моей совести: это ведь я тебя подбила.