— Когда это я тебе говорил, что воин-монах, — Страшила едко выделил голосом слово «воин», — может жениться? Не может. Воин, считай, обручён с мечом. Это в каком-то смысле будет уже что-то вроде многожёнства, а у нас оно запрещено всем, кроме бога.
Картина Репина «Приплыли», которая на самом деле картина Соловьёва «Монахи»…
— Ты вот сейчас всерьёз? — ужаснулась я. — Вы не можете законно создать нормальную ячейку общества, потому что считаетесь повязанными с куском металла?!
— Это и есть нормальная ячейка общества для нашего ордена, — проворчал Страшила. — Причём мне-то ещё повезло, ты говорить умеешь.
— Но я же всё равно железка! — взвыла я. — Я ведь тебе как сестра, а ты как братик мой младший! Поговорить могу, но бабу же не для этого заводят! И вообще я тебя старше, что я, Алла Пугачёва, чтобы ты со мной, извини за выражение, обручался? Что вам хрени какой-то нагородили в ваших обычаях, что не продохнуть нормальному человеку, кто всю эту чушь придумал?
— Кто, кто, — мрачно передразнил мой боец. — Люди и придумали.
— Таким людям место в психушке, вменяемый подобного не придумает! У нас вот чуть ли не до девятнадцатого века венецианского дожа ежегодно обручали с морем, но так ему же никто не запрещал при этом здоровые человеческие радости!
— Неофициально-то и мне их никто не запрещает, если всё по согласию, — мрачно отозвался Страшила. — Всякий отвечает за это только перед собственной совестью. Просто если воин погибнет, республика не будет иметь обязательства содержать его детей.
— Ну а в чём смысл? Да я бы на месте вашего ордена, наоборот, давала бы «приданое» побогаче при обзаведении семьёй! Чтобы люди с вами стремились породниться, чтобы девушки на вас глаз клали, а не думали, что будут щи лаптем хлебать в случае безвременной кончины кормильца! Вы же их всех защищаете, ну неужели не хочется, чтобы вас любили и ценили за это, а не шарахались в ужасе, называя кромешниками? И у вас, воинов-монахов, было бы тогда точное понимание, за что именно вы сражаетесь! Как говорится, за весенние ночи да карие очи! А из вас делают каких-то невротиков, фанатиков, психов!
— Это всё размягчает душу и может заставить заколебаться в нужный момент, — проворчал Страшила, и мне показалось, что он повторяет чьи-то слова. — Просто не надо зацикливаться на таких мелочах. Достаточно помнить о долге.
— Нечаевский катехизис революционера, — констатировала я. — Универсальный рецепт, как сделать из человека машину для убийства. Ни своих интересов, ни дел, ни семьи, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. В точности про вас. Вместо всего меч, бог и республика. Вы бы ещё за партию сражались! Чтобы руку поднял Сталин, посылая нам привет! Это даже хуже Army of Lovers Быкова! Полсотни тысяч здоровых мужиков, и зачем их всех, точнее, самых честных из них, можно сказать, генофонд нации, обрекать на безбрачие? Это просто нерационально!
Страшила не без ехидства улыбнулся.
— А у вас в мире сколько монахов? — ласково спросил он. — Я так понял, немало.
— Так они-то хотя бы по своей воле. Это раньше, бывает, насильно постригали; тоже та ещё дичь.
— Так и я по собственной воле на это согласился, — ехидно сказал Страшила. — Это уж, виноват, у тебя не спрашивают, согласна ли ты принять мою клятву. Меч-то априори остаётся верным воину, он же никуда не денется.
— Не тот счастлив, у кого много добра, а тот, у кого жена верна, — сострила я. — Ты вот действительно веришь, что я никуда не делась бы, если бы захотела?
— Ну а что бы ты могла сделать, если бы тебе вдруг захотелось стать мечом Земляники?
— Тогда не Земляники, а Катаракты, ибо уж если быть вещью, так дорогой, очень дорогой, — ласково заметила я. — Зайчик ты мой солнечный, да неужели же, если бы мне понадобилось, я не могла бы обратиться к магистру на трибунале или ещё в алтаре до твоего посвящения? От тебя бы мы живо избавились: заперли на пару неделек в каком-нибудь подземелье либо пристукнули, как того же Цифру… Или, если уж речь идёт о Землянике: неужели я не могла бы окликнуть его из комнаты, когда ты разговаривал с ним в дверях, и наобещать ему с три короба, чтобы он меня забрал?
У Страшилы сделалось такое обескураженное лицо, что я невольно взвыла от смеха.
— Что же не окликнула? — осведомился он несколько уязвлённым тоном.