— Потому что ты меня устраиваешь больше, чем Земляника, — разъяснила я ему, как слабоумному, всё ещё смеясь. — Ты напоминаешь мне… одного хорошего человека. И ты мне реально симпатичен — но аллё, как друг, как братик! И как раз потому, что ты мне симпатичен, я и пытаюсь тебе показать весь идиотизм ваших ограничений. И я тебя заверяю, что большинство у вас на них плюёт, и это нормально, так и надо! Ты просто по молодости слишком серьёзно ко всему относишься: а ты пойми, что клетка дурацких ограничений, где ты сейчас находишься, никем не заперта. Ты свободен и в любой момент из неё можешь выйти, не надо этого бояться. Слышишь меня, маленький мой? Жизнь и так короткая: надо радоваться тому, что реально, а считать себя, как манихеи, мерзостными созданиями тьмы, в которых, как в тюрьме, томится душа, искра света. А то доиграешься, будешь, как наш рыцарь-монах Владимир Соловьёв, пить скипидар и видеть чертей: у него был культ вечно женственного, и он считал кощунством допускать туда величайшую мерзость чисто человеческого. Или вот был Данилка Андреев, у которого эйфос несовместим с излучениями высокой любви. Они же двинутые, все эти философы, когда читаешь их паршивые книжонки, ужас берёт, до чего они себя довели неуёмным мудрствованием! А всё потому, что они не умели смеяться. Им бы прочитать второй том аристотелевской «Поэтики», как он расписан у Умберто Эко в «Имени розы». И то его там сожгли — такой же чудик, как те угрюмые мудролюбы. Мальчик мой, ты понимаешь, о чём я тебе толкую, или тебе юношеский максимализм ушки закрывает?
Страшила открыл рот и снова закрыл. Я чувствовала себя Тангейзером.
— Понимаю, — наконец сказал он. — Но…
Он неопределённо взмахнул руками.
— Ну возрази, — подбодрила его я. — Не стесняйся.
— Ты не понимаешь, кому и о чём говоришь, — произнёс Страшила, как-то странно глядя на меня.
Я немного задумалась. Может, он вообще асексуал, а я его тут донимаю? Или просто не влюбился ещё ни в кого, а вот как это случится, я уж это точно пойму? Сама-то я на Земле изрядно злилась, когда мне начинали кого-то сватать и пророчить, что я с моей гордыней умру с сорока кошками. Да и в принципе тут ситуация, когда врачу бы исцелиться самому: мне в детстве вколотили в голову массу чудовищных шовинистских установок, и хоть я понимала умом, что установки эти — абсолютная чушь, всё равно сознавала, что от секса вне брака у меня появится чувство вины, а я его всячески избегала. Да и вообще из-за этих установок в стиле «ключиков-замочков» мне, по сути, было бы противно с кем-то спать, потому что возникло бы ощущение, что я кому-то уступаю, проигрываю — а я предпочитала нападать и побеждать.
Это всё засело очень глубоко, но не сильно-то мне мешало, так что я не утруждала себя рефреймингом. Кроме того, я считала, что вот влюблюсь по-настоящему — и сразу автоматически излечусь.
— Боец, — произнесла я осторожно, — не хочу на тебя давить и лезть тебе в душу немытыми лапами, просто послушай, что я тебе скажу. Человек должен быть счастлив, но счастье для каждого своё, и только сам человек, поразмыслив как следует, может его для себя определить — и корректировать с течением времени. Я не стану навязывать тебе своё понимание счастья: как говорится, один любит арбуз, другой — свиной хрящик. Но мне не нравится, что его тебе навязывают другие и ещё и втягивают в эту гнусь меня как невольного пособника. Так вот знай, что я не буду в этом участвовать, я против того, чтобы ты жил, как схимник, и зацикливался на куске металла. Твоя единственная обязанность в этой жизни — это быть счастливым; это твой долг перед родителями, которые бы этого, поверь, хотели. И, между прочим, передо мной, потому что это мне тебя доверили на посвящении, а не наоборот. Смейся-смейся, а только так оно и есть.
Страшила слушал меня, опустив глаза; мне оставалось надеяться, что он не пропускает мои поучения мимо ушей. И вообще-то мне уже не нравилось, что он целыми днями исключительно слушает мои байки: надо и с нормальными живыми людьми общаться, а то двинешься тут. Солдатушки — бравы ребятушки, а кто ваши жёны? наши жёны — пушки заряжёны, вот кто наши жёны. Наши сёстры — пики, сабли востры… м-да.
— Слушай, а ты когда-нибудь смотрел своё личное дело? — спросила я, прикидывая, не осталось ли у моего бойца родных.
— Никогда. Это запрещено.
— А знаешь о своих родителях что-нибудь конкретное? Где они жили, чем отец занимался?