— Дина, уймись, — отрезал Страшила, и лицо у него начало приобретать выражение бесстрастного спокойствия — верный знак того, что переубеждать его становится бесполезно.
— Ну давай тогда хотя бы затребуем твоё дело прошением! — взмолилась я. — Или какую-то информацию из него… Я, номер 60412, из соображений личного характера желаю получить имеющиеся в архивах данные о моих отце и матери…
— А вот этого точно нельзя, — сказал Страшила с грустью, и я отметила про себя это незаметное «точно»: стало быть, совершение налёта на архив казалось ему менее невероятным. — Видишь ли, орден как бы обрывает все нити, связывавшие тебя с прошлым. Это твоя новая семья, а о старой ты должен забыть.
— А чего Катаракта ходил по праздникам в гости к мачехе? — проворчала я.
— Не Катаракта, а его сводный брат, — поправил Страшила. — Он же ходил по своей инициативе и самостоятельно — в смысле, без участия ордена… А запрашивать подобную информацию не принято.
— А меня вот бесит клише «не принято». Давай запросим, а? Мы же ничего от этого не потеряем.
— Нет, Дина, — отрезал Страшила. — И давай я уж лучше посплю, с тобой сейчас просто невозможно разговаривать. Разбуди тогда через два часа.
Я тоже чувствовала, что устала. «Мне бы заснуть на немножечко, как человеку… — подумала я утомлённо. — Ладно, спи, педант, верноподданный. Я всё равно найду способ убедить тебя похитить твоё досье».
Уже светало.
Я слышала по дыханию и сердечному ритму Страшилы, что он не спит, что, видимо, думает о том, что я ему сказала. А может, прокручивает в памяти диалог с магистром. Кто его знает…
Мне безумно хотелось действия и новой информации, и при этом я понимала, что мой боец в его текущем положении не сможет предоставить мне ни того, ни другого. По крайней мере, пока не устроится в департамент: но сколько этого ждать, и дождусь ли я вообще… Вот была бы я и впрямь мечом Катаракты… Он лишь вскользь упомянул какие-то мелочи: исхищрения здешних крючкотворов, ригидность местной системы с её argumentum ad antiquitatem, изнанку мифа о работницах местной библиотеки, а я почуяла по этим оговоркам, что именно там — целый пласт нового знания, неизвестного мне; что именно там — фронт моей настоящей битвы. Как я и сказала Страшиле, мечом может орудовать кто угодно; а уж быть-то мечом может и просто полоска стали. Я точно знала, что могу больше, чем развлекаться фокусами с ультразвуком; что у меня, без ложной скромности, относительно светлая голова, а как сказал Рене Декарт, мало иметь хороший ум, надо хорошо его применять… и сейчас я зарываю свой талант в землю, а в притче-то это всё закончилось очень скверно…
Но я не знала, как быть с моим скромным нелюбопытным бойцом. Я до умопомрачения боялась его подставить: хватило мне и одного раза. Да и подставлять саму себя мне тоже не очень-то хотелось: неизвестно ещё, зачем здесь так старательно выявляют таких, как я. Как бы мне, оставаясь в тени, прикоснуться к тому пласту знания, крошки которого сегодня выдал нам магистр… Будь у Страшилы хоть сколько-нибудь склонности к авантюризму, я бы уговорила его, например, спустить меня на верёвке из форточки этажом выше, чтобы я, вися у окна магистра, смогла послушать, о чём он там говорит со своими подчинёнными. Но Страшила вон даже личное дело своё отказывается похитить. Как можно быть таким правильным?!
Я слышала по его дыханию, что он всё-таки уснул. За окном взошло солнце, и я невольно подумала о магистре: бедняга, работает сейчас небось в своей жуткой каморке, и лучи просвечивают витраж, бросая внутрь то ли кровавые, то ли огненные отсветы… Рехнёшься в подобной цветовой гамме.
Возможно, логичнее было бы, разбудив Страшилу звоном, поприветствовать его какой-нибудь сентиментальной лирикой, но именно сейчас такой вариант мне не очень-то импонировал, так что я, недолго думая, решила прочитать…
— Вставайте, вставайте, вставайте, молчать нам сегодня нельзя; все люди планеты, вставайте, в опасности наша Земля!
«Чего доброго, она и правда в опасности», — мрачно подумала я, однако решила даже мысленно не спекулировать на эту тему.
— Что-то тебя на тоску какую-то потянуло, Дина, — неодобрительно заметил Страшила, зевая.
— В лабиринт хочу, — проворчала я. — Крошить заснеженный бамбук. И чтобы воздух свистел, рассекаемый клинком. Для меня это уже как наркотик.
— Сейчас пойдём.