— Да, тебе вообще объяснили, что делать и куда обращаться, если что-нибудь понадобится или кто-то станет приставать?
Августинчик кивнул и написал ещё что-то.
— Клянусь своей воинской честью. Даже не думай об этом: сама возможность сдать будет, магистр дал слово. Только учти, что об этом нельзя особенно распространяться.
Страшила вдруг резко свёл брови, и мне показалось, что он тоже, как и я, обратил внимание на формулировку Щуки: «если буду жив». В их-то ордене она не особенно вдохновляла. И двадцать семь лет у них тут ничего не значат: и так на Катаракту с его мешками под глазами было страшно смотреть.
— Смотри, — Страшила потёр висок, — если напишешь мой номер, я смогу указать тебя в соответствующем прошении и официально защищать твоё право успешно сдать экзамен. Не бойся ничего: что от меня будет зависеть, я сделаю. А о смерти даже не думай! Потому что я не согласен ни на бритву, ни на костёр, и отрекаться от тебя я тоже не намерен. Так что, — он беспечно улыбнулся, — просто не остаётся другого выбора!
Мой боец говорил, а мне вдруг вспомнились мрачные намёки Воронихи насчёт нашего будущего. А что, если с Катарактой что-то случится, у нас-то от него только устное «добро»? Если будет новый магистр, злобный, тупой, узколобый, который пошлёт нас подальше? Ведь Страшила действительно не отречётся от Августинчика, если я хоть что-нибудь понимаю в людях, и тогда…
«Вот не надо! — злобно осадила я себя. — Ворониха эта — просто скудоумная кликуша! Понаплела ерунды, авось кто уши развесит! А с магистром ничего не случится: такие, как он, не умирают во цвете лет. Доживёт до глубокой старости, как Шешковский, век свободы не видать!»
Страшила тем временем посмотрел на меня и улыбнулся.
— И знаешь что? — обратился он к Августинчику. — В принципе, если хочешь, можно уже начать переписывать Великую священную. Чтобы потом обойтись без лихорадочности. Согласен? Там чистый экземпляр в любом возрасте дают. Пойдём тогда прямо сейчас возьмём в библиотеке.
И они ушли.
Вот как дела делаются! На раз-два! «С собой меня не взяли, — проворчала я про себя. — Ну правильно, лучше уж я полежу тут, чем лишний раз глядеть на ваших библиотечных прелестниц. Они мою самооценку роняют на дно».
Где-то за окном чирикали птицы, не обращая внимания на зиму. Я злобно и нарочито фальшиво подпела им. И вот благодатная сила музыки! Я наконец заметила, что хотя Страшила с Августинчиком и ушли, в комнате осталось то удивительное и неуловимое нечто, освещавшее её ярче солнечных лучей.
Как же всё-таки важно человеку ощущать, что он кому-то нужен! Что он не отбывает свою жизнь как повинность, волочит тяжёлым грузом, а может защитить кого-то и помочь! И я отлично понимала Страшилу, несмотря на весь мой индивидуализм. Я ведь тоже человек, общественное, как некоторые выражаются, животное… «А может, верен другой перевод, и Аристотель назвал человека животным политическим, — тут же остудила я свой идеалистический пыл. — А скорее, есть люди — животные общественные, а есть животные политические. А есть и настоящие люди, как в наших слишком антропоморфных представлениях о человеке, по выражению Станислава Ежи Леца».
☆ ☆ ☆
Кто-то снаружи резко рванул дверь; потом я услышала, как рывком с первого раза провернулся ключ. В комнату вошёл Страшила и с грохотом захлопнул за собой дверь. Я растерянно сфокусировала на нём взгляд: бледный, с красными пятнами на лице, весь какой-то встрёпанный — смотреть жутко.
— Боец, ты чего?
— Ничего! — огрызнулся Страшила и с яростью шарахнул тыльной стороной запястья по стене так, что я внутренне вздрогнула.
— Что случилось, снова те монахи?
— Да нет! На этот раз Августин твой драгоценный! — и он разразился тирадой из такого отборного мата, что мне стало не по себе.
— Да что он сделал-то?
— Августин что? Никогда не догадаешься! Р-руки целовать полез! Ненор-рмальный! Как можно воина сделать из сына пер-реписчика!
Я невольно взвыла от смеха.
— Блин, боец, я думала, невесть что стряслось! Что ты так переживаешь-то? Объясни ему просто по-человечески…
— Уже объяснил, — отозвался Страшила злобно. — Только как можно объяснить что-то тому, кто не понимает, что это — унижение?