— У вас разный культурный бэкграунд, — растолковала я. — Вот он, скажем, не может объяснить тебе, что это, по его мнению, было проявлением благодарности и уважения.
— Как можно уважать того, кто позволяет что-то подобное?!
— Ну вот ты и не позволил! — ещё пуще развеселилась я. — Знаешь, боец, ты такой смешной…
— Да он видит меня в третий раз в жизни, когда можно было так сильно меня зауважать?!
— Ну, знаешь, ты за эти три раза сделал столько, сколько некоторые за тридцать три не сделают. Мне вот иногда тебя хочется расцеловать, но с его стороны это, согласись, тоже было бы странно.
Страшила потряс головой, потом с досадой кинулся в ванную. Вышел он оттуда через пять минут, причём кисти рук у него были такими красными, словно он оттирал их пемзой под кипятком. Я не выдержала и снова расхохоталась.
Страшила мрачно посмотрел на меня:
— Вот тебе смешно…
— Ещё бы не смешно! — провыла я. — Прибежал, как будто из Августинчика Чужой вылез.
— Что?!
— Не обращай внимания. И не донимай парня. Как человек, который не в состоянии пошевелиться, я понимаю человека, который не в состоянии пользоваться речью для выражения своих чувств.
— Это всё хорошо, — заметил Страшила философски, насыпая в стакан осиновой коры. — Но я ему сказал уже, что если он ещё хоть раз выкинет что-нибудь такое, то я его просто вышвырну из комнаты, и пусть сам разбирается и с экзаменом, и со всем прочим.
Я попыталась сдержать смех — и не смогла. Страшила злобно посмотрел на меня, чем, напротив, только усугубил всё, и ушёл заваривать свой настой, с грохотом захлопнув за собой дверь душевой.
— А ты ему хоть в нормальной форме это сказал? — кротко осведомилась я, когда он вернулся. — Видно же, что он ребёнок чувствительный, а ты сейчас крыл всё на свете таким матом, что просто жутко становилось.
Страшила, сдвинув брови, посмотрел на меня.
— Чувствительный… — повторил он и зло потёр висок. — А, чёрт!
Он брякнул стаканом об тумбочку и быстро вышел из комнаты. Я мысленно закатила глаза. М-да.
Стрелки бегали по циферблату. За четверть часа, пока Страшилы не было, настой его успел, как сказала бы моя мама, покрыться инеем. Я втихомолку бесилась, что меня снова отбрасывают на обочину дороги жизни. Эх, мне бы моё человеческое тело, я бы развернулась!
Наконец замок снова щёлкнул.
— Хорошо, что ты мне сказала, — серьёзно произнёс Страшила. — А то я правда наговорил ему всякой ерунды.
— Но всё нормально? — уточнила я с опаской.
— Нормально, Дина, не волнуйся.
— А как ты ему это сказал? — невинно спросила я, не в силах побороть искушение повеселиться. — Забудь, мол, что я там сгоряча наговорил — так и быть, можешь целовать мне ручки по праздникам?
Страшила молча посмотрел на меня, выразительно изогнув брови, потом отхлебнул глоток настоя, поморщился и с омерзением выплеснул весь стакан в окно.
— Я всё думаю об этом совпадении номеров, — елейным голосом продолжала я, делая вид, что не заметила ни его мимики, ни действий. — Не живи Августинчик на свете уже как минимум десять лет, я бы сказала, что это сродни метемпсихозу, переселению душ. Вот как оказалось, что его вселили именно в комнату Цифры? Мистика какая-то.
— Да просто один сентиментальный воин-монах постоянно выбирал такой маршрут, чтобы возвращаться мимо двери своего покойного куратора, — беззлобно хмыкнул Страшила. — Мне интересно было, кого туда поселят, всё надеялся случайно увидеть. А однажды вечером одна сентиментальная девушка подбила этого воина-монаха полезть не в своё дело. И совпало.
— Всё равно, — не унималась я. — Это ж должно было сложиться, чтобы именно к Августинчику и именно тогда привязались те неадекватные отважные монахи!
Страшила молча повёл надплечьями и уставился в окно.
— Ну и правильно — какая, к чёрту, разница: случай или предопределённость, — согласно звякнула я. — Главное — мы поступили верно.
— Верно, — эхом повторил Страшила. — Знаешь, я всё думаю, что было бы, если бы я решил не вмешиваться.
— Ты говорил, что важно усвоить субординацию, а испытания только закаляют, — ехидно напомнила я.
— Да, — признал Страшила. — Я и теперь так думаю. Но мне и в голову не могло прийти, что он молчит вместо того, чтобы извиниться, не из гордости и упрямства, а просто потому что не может говорить. И я полагал, что если бы ему действительно требовалась помощь, то он бы позвал.