— Не знаю… Дина, я не буду этим заниматься. Это… нескромно. И вообще… так никто никогда не делал.
— Не сделаешь сам — поблагодарю его лично, когда в следующий раз встречу в коридоре, — пригрозила я. — Даю тебе десять дней на решение вопроса, потом пеняй на себя. Отсчёт пошёл.
Страшила уронил голову на руки и протяжно застонал.
Гендерные стереотипы: восьмой день третьего зимнего месяца
Красота одиночества, что называется.
— Вот что мне вечно не сидится на месте? — шёпотом ворчала я. — Если бы не велела кое-кому пойти спасать униженных и оскорблённых, то сейчас бы сидели да разговаривали. Хоть о форуме АТЭС. А что мы имеем? Вот то-то и оно.
Я мрачно смотрела на часы. Хуже всего было то, что я даже приблизительно не знала, сколько ещё Страшила будет дрессировать Августинчика и когда вернётся.
Они развлекались где-то в лабиринте, а тут лежи и хандри, даже пошевелиться не можешь.
Ночью мы с моим бойцом обежали всё четвёртое кольцо, внимательно вглядываясь в закоулки, побродили по смежным улицам и даже забрались на акведук для лучшего обзора, но никого не нашли.
Я немножечко понюнила от тоски.
— Ну, только вернись, — заворчала я злобно, — уж я тебе учиню скандалище. Завтра возьмёшь меня с собой. Я не подписывалась на такую хандру. Чего я у вас, интересно, не слышала!
Страшила до этого ласково объяснил мне, что взять меня с собой он не может, потому что ему действительно сложно растолковывать всё Августинчику так называемым цивилизованным языком. «Дина, — нежно сказал мне Страшила, — ты же сама понимаешь, что произносить все эти «левая нога впереди, носок указывает на оппонента, правая биссектрисой четвёртой четверти наружу, пятка по центру тела» — долго, это допускается только в начале обучения. А потом обучаемый сам осознанно выбирает, какую стойку выбрать и как двигаться, и на тренировке говорить ему про биссектрисы и оппонента неудобно. А ты не любишь, когда при тебе выражаются матом, и я сам этого не хочу, так что подожди меня здесь, я вернусь, и мы с тобой поговорим про Шипку, и Плевну, и про что захочешь».
Я истово пообещала ему заткнуть уши бананами, как выражалась моя мама. Но Страшила отшутился, что если я буду с ним, то искушение покрошить на кусочки некоторых маленьких отморозков из того сектора или хотя бы припугнуть их может стать непреодолимым, и ушёл.
— Да я любому вашему дам фору по части многоэтажного мата, — ворчала я. — С такими людьми в одном здании живу, плюс мы столько переезжали, сиречь грузили-разгружали вещи — да мой словарь обсценной лексики потолще Великой священной будет!
Наконец замок скрипнул. Я из осторожности подождала, пока Страшила войдёт и закроет дверь. Вдруг это бритоголовые с обыском.
— Здрав буди, боярин.
— И ты, Дина, — весело отозвался Страшила.
— Ты, как соберёшься снова уходить тренировать Августинчика, сразу вытащи меня из ножен и положи на пол.
— Зачем это?
— Затем, что мне нельзя даже поплакать от тоски и одиночества, — объяснила я. — А так я буду лежать и заливаться горючими слезами. Я тихо, никто не услышит. Ну разве что с обыском зайдут. Ты тогда скажи, что нас с седьмого этажа затопили.
Страшила устало опустился на матрац и уронил руки на колени.
— Дина, но я же не могу всё время сидеть в комнате. Я и так с тобой много разговариваю.
— Логика хромает, — возразила я. — Ты, видите ли, не можешь сидеть в комнате, а я, значит, могу. «Небо чуть видно, как из тюрьмы, ветер шумит, солнцу обидно». Мне здесь не с кем говорить, и эти четыре стены мне уже осточертели. Ещё ль в тюрьме останусь я? Нора проклятая моя! Здесь солнца луч в цветном окне едва-едва заметен мне. Хочу на волю — хотя бы в лабиринт с тобой. И не надо думать, что девушка с Земли XXI века ни разу за свои двадцать лет не слышала мата.