Может, именно так и поступить сегодня ночью? Вот только куда мы сбежим-то, если у обоих парней на руке выжжен номер, по которому нас опознает любой местный патруль… Объявят нашу троицу в розыск, и дальше что? А питаться мы чем будем — святым духом? ведь делать-то мой боец ничего не умеет! Начнём зарабатывать на хлеб моим пением? три раза ха-ха!
Я напоминала самой себе лису из басни, пляшущую под якобы незрелым виноградом. Если бы Страшила вошёл в комнату и объявил: «Я тут запасся провизией, через пять минут уходим искать драконов» — я бы моментально забыла все свои мудрствования. В конце концов, в заработке на жизнь пением нет ничего предосудительного. Это ничуть не хуже, чем петь бесплатно, как я обычно и делаю. Лишь бы не в железной клетке, как на Плюке в галактике Кин-дза-дза!
Впрочем, мне тут же пришло на ум, что в философском смысле меч вполне можно рассматривать как железную клетку для моей души. Так что даже клетка меня не смутит: и в ней буду петь, и намордник на меня не наденете!
А когда мой боец открыл дверь, и мой взгляд с порога выхватил что-то завёрнутое в салфетку у него в руке, у меня словно бы ёкнуло несуществующее сердце. Но в следующий момент я осознала: он всего лишь был в столовой и просто принёс с собой так называемый полдник. Я взглянула на Страшилу внимательнее: мне показалось, что он повеселел и как будто принял какое-то важное решение.
«Confirmation bias, — мрачно поставила я себе диагноз. — Я вижу то, что хочу видеть. Если знаешь о такой особенности человеческого мышления, то должно быть стыдно ловиться на этот крючок».
— Про что желаем послушать?
— Про Плевну. Ты в тот раз не досказала до конца.
«Прощайте, золотые драконы», — подумала я с тоской и начала вещать.
Мне и так было грустно, а от выбранной темы стало совсем невыносимо. Вспомнился московский памятник героям Плевны, к которому я обычно шагала прогулочным шагом от Соловецкого камня. Я всегда улыбалась им, как старым знакомым, несмотря на всю мрачность и трагичность этих двух сооружений; я так здоровалась с пластами информации, лежавшими за ними.
— Гренадеры-то молодцы, а военачальники наши в большинстве своём — идиоты, — подытожила я мрачно. — И Осман Нури-Паша — молодец, прямо как Суворов. Нашим Криденеру и Радецкому до него — как до Китая пешком. Вот про Скобелева ничего плохого не скажу: у него-то солдаты не мёрзли. Генерал Скобелев, чтоб ты понимал, вообще организовал на свои деньги закупку тулупов для солдат. За это мы сначала поставили ему памятник, а потом убрали.
Страшила задумчиво тёр виски, скрестив руки перед лицом. Он уже привык к моему мрачному сарказму по отношению к людской и правительственной неблагодарности и не стал переспрашивать, как сделал бы когда-то: как это — правда, что ли, за спасение солдат убрали памятник?
— По-моему, это всё же предательство, — заметил он осторожно. — Разве они до инженера Тотлебена сами не понимали, что надо блокировать город? Ты уверена, что ваши военачальники не были подкуплены?
— Это тебе сейчас всё понятно! — разъярилась я. — Что надо было блокировать город, а не пытаться взять его с кондачка! Сейчас, когда я тебе всё объяснила, расставив соответствующие акценты! Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны! А там непонятно, кто где находится, не подойдёт ли к туркам подмога, не выгоднее ли будет провести быстрый штурм и оперативно прижать Нури-Пашу к ногтю, потому что время работает против тебя, а снабжение армии влетает в копеечку? — Страшила немного сконфузился, и мне стало неловко за свою горячность; и так чуть не ляпнула, что его-то брать города точно не учили. — Я имею в виду, что не надо искать предательство и подкуп там, где дело явно в некомпетентности и тщеславии. Это у вас тут нет протекций: а у нас наверх пролезали те, кто улыбался шире, кланялся ниже, говорил с монархом поизящнее — и имел наверху лапу помохнатее. Вот и оказывались в военачальниках шаркуны и лизоблюды без знаний и таланта.
— Да не может быть такого, — сухо заметил Страшила. — Как бы там ни было, они всё же должны иметь специальную подготовку, раз посвятили жизнь этому делу…