— Остынь, остынь!
— Ты головой о наковальню стукнутый, что ли? — злобно крикнул Страшила старику, пытаясь вырваться, но руки у него были заняты мной, а куратор держал крепко.
— Страшила, моль небесная, уймись! — заорал Цифра. — А ты, Сера, тоже хорош, зачем его провоцируешь? Тебя бы заставить готовиться к воинскому посвящению!
— Прошу прощения, — без особого раскаяния сказал кузнец.
Страшила ещё раз рванулся, но альбинос рук не разжал.
— Остынь, говорю!
— Ладно, Цифра, всё, отпусти, — неохотно процедил монашек, и я почувствовала, что он ослабил хватку.
Он повёл надплечьями и волком глянул на старика. «Ой, матерь божья, — подумала я с ужасом, — вот если бы у Страшилы руки не были заняты мной и если бы Цифра его не успел остановить… что бы сейчас случилось с этим голубоглазым?»
— Ты в своём уме, тянуть лапы к боевому мечу?
Старик иронично поднял брови:
— Ну, к клинку лапами я так и не прикоснулся. Хотя уж вам-то двоим должно быть известно, что все мечи отковывает кузнец, так что всё это липа.
— А может, не все, — заметил Страшила с таким видом, что я чуть не засмеялась в голос.
— Не удержался, — кротко объяснил старик. — Хорошая работа и хорошая сталь. Намного лучше, чем большинство ваших.
Скажу честно, его слова мне польстили бы (вот неделю назад кто бы мне сказал, что я заценю похвалу в адрес стали, из которой сделана), но комплимент «съела» ироничная ухмылочка. Может, всё как раз наоборот?
Страшила, по-моему, смягчился.
— Я спросить хотел… что такое легирование стали?
Старик откашлялся.
— Вот смотри, когда плавят сталь, то в неё могут добавить ещё какой-нибудь металл: это и есть легирование, оно всякое бывает, не только стали. И раньше у нас это вроде как умели; а сейчас мы при такой температуре не куём. Добавляем присадки без плавки, и это не легирование, а трудоёмкое извращение. Хотя некоторым нравится. А на что тебе, юноша? Вряд ли ты намереваешься покинуть ваш орден и зарабатывать честным трудом.
Если бы у меня была челюсть, она бы отвисла. Тагор-то наш из диссидентов, оказывается! И такие здесь есть! А что ж его не трогают-то? Видать, не всё так плохо в Датском королевстве?
— Так, всё, не смущай мне кандидата, у него посвящение завтра утром, — сердито сказал Цифра. — Ему надо думать о зачислении в какой-нибудь департамент, а то будет, как я, ходить гордым и неприкаянным. Возьмёт и начнёт пороть горячку, а потом каяться.
— А ты прямо каешься? — усмехнулся старик.
— Каюсь, — решительно произнёс Цифра и негромко добавил: — Потому что тогда имел бы возможность действовать… и участвовать в преобразованиях изнутри.
Я с интересом соотнесла его фразу с оппозиционным высказыванием голубоглазого и тем, что Цифра понизил голос.
— Ладно уж, — весело хмыкнул старик. — Если что понадобится, заходи. А за кандидата твоего не беспокойся. Судя по мечу, он не пропадёт. И гордым и неприкаянным ходить не будет.
И, изронив сие златое слово, он пошёл дальше, а мы отправились по улице в другую сторону.
Страшила, немного смягчившись, прислонил меня к виску, так что мы все трое получили возможность вести беседу. Правда, нормально разговаривал только Цифра; я же зудела в висок монашку свою реплику, а он любезно озвучивал её вслух… или не озвучивал, причём без объяснения причин. Я заклеймила его про себя модератором.
— Спрашивает, есть ли у этого кузнеца дети.
— Нет, — сказал Цифра мрачно. — Он считает, что в наше время дети рождаются только себе на страдание. Даже не женился из-за этого. Его бы давно уже казнили за длинный язык, но он мастер своего дела, поэтому его и не трогают.
— А тех, кто не мастер, можно и на костёрчик? — спросила я ехидно.
Страшила это озвучивать не посчитал нужным, да я и не ждала ответа. Это если ты профессор Преображенский, то сидишь в своей «похабной квартирке» и процветаешь при любой власти. А если ты ком с горы, здесь уж как повезёт.